Чтение онлайн

В такой литературной ситуации важной тенденцией в поэзии становится переработка устного народного творчества и особенно песен — самого действенного из всех агитационно — мобилизующих жанров. В этом направлении и пошли два виднейших поэта того времени Т. Ленартович и В. Сырокомля.

Теофиль Ленартович (1822–1893) вошел в польскую литературу под прозвищем «мазовецкого лирника», в начале 40-х годов он собирал в Мазовше фольклор, определивший важнейшие черты его поэзии. Народный угол зрения и фольклорно — песенная поэтика позволили ему, не впадая в сентиментальность, достигать той небывалой лирической задушевности, какой характеризуются его известнейшие сборники «Лира» (1855) и «Новая лира» (1859). Теме восстания 1863 г. посвящено и самое радикальное его произведение — «Марцин Борелёвский — Лелевель» (1865). Ленартович переводил Пушкина и Мюссе, «Божественную комедию» Данте. Польского поэта больше всего переводили во Франции и Италии, где он жил в эмиграции и умер.

Владислав Сырокомля (настоящее имя Людвик Кондратович, 1823–1862), называвший себя «сельским лирником», был сыном небогатого шляхтича и большую часть жизни провел в деревне. Он дебютировал гавендой «Почтальон» (1844), известной в русском переводе как песня «Когда я на почте служил ямщиком…».

Гавенда — рассказ, нередко в стихах, имитирующий устное повествование — излюбленный жанр польских романтиков. Но если реакционные романтики часто воспевали в гавенде шляхетскую старину, то Сырокомля обличает социальную несправедливость. Социальным критицизмом, явно восходящим к традициям нравоучительно — просветительской сатиры, отмечены его стихотворные рассказы о тяжелой участи крепостных и все шесть серий «Гавенд и стихов» (1853–1860).

Наряду с гавендой Сырокомля, как и Ленартович, часто обращался к «картинке», ставшей позднее одной из основных форм реалистической поэзии Конопницкой. Кроме этого жанрового сближения поэзии с прозой реалистическая тенденция у Сырокомли выразилась в освоении им народной поэтики, в насыщении стиха разговорными интонациями, в простоте словаря и версификации. Но в основном его творчество принадлежит еще романтизму, лучшим выражением которого стали его «Мелодии из сумасшедшего дома» (1862), преисполненные горькой скорби. Многочисленные поэтические переводы Сырокомли содействовали развитию литературных связей Польши с Западной Европой и Россией.

Особое место среди польских романтиков второго поколения занимает Циприан Камиль Норвид (1821–1883). Его творчество не вмещается ни в одно из направлений современной ему польской поэзии. Шляхтич по рождению, Норвид получил образование в варшавской гимназии. В 1842 г. он эмигрировал и с тех пор скитался по миру, зарабатывая на хлеб не только резцом скульптора и кистью живописца, но и топором дровосека. Свыше тридцати лет он пробыл в Париже, где последние дни провел в приюте — глухой, одинокий, всеми забытый. До этого он побывал в Бельгии, Германии, Италии, Англии, в 1852 г. попытал счастья в США. В Риме он дружил в 1847–1848 гг. с Красиньским, но еще большее влияние в эти годы оказали на него клерикальные круги.

Христианский гуманизм соединялся у него с социалистическими утопиями Фурье, Сен — Симона и Прудона, с которым он познакомился в Париже. Своим парижским встречам с Мицкевичем, Словацким и Шопеном Норвид посвятил цикл воспоминаний «Черные цветы» (1856). Там же он познакомился с Бакуниным, Герценом, И. С. Тургеневым, Гервегом и др. Сближение с международной демократической эмиграцией ослабило его связи с клерикально — аристократическими кругами, но к пересмотру взглядов не привело. Норвид старался держаться вне эмигрантских группировок, и это явилось одной из причин отчуждения от него соотечественников.

На народные восстания в Европе Норвид откликнулся поэмами «Еще слово», «Канун» (1848). Осуждая деспотизм и крепостничество, он, однако, в противовес Мицкевичу отрицал необходимость революционного насилия, усматривая залог прогресса в нравственном самоусовершенствовании личности. В этом самоусовершенствовании человека важная роль отводилась искусству и его союзу с трудом («Promethidion», 1851). Опубликованные произведения вызвали нападки критики, обвинившей поэта в «манерной неясности» и «запутанности». Он сумел издать лишь немногое, так и не напечатав своих лучших вещей: цикл лирических стихов «Vade mecum» (частично увидевших свет лишь в 1901 г., дат. 1865–1866); философско — эпическую поэму «Ассунта» (1907, дат. 1870); новеллы — эссе «Тайна лорда Сингэльуорта» (1902, дат. 1877), «Печать» (1904, дат. 1883) и ряд неоконченных поэм и драм.

Ценнейшая часть его наследства — лирические стихотворения, особенно те, в которых воспеваются выдающиеся люди и события, символизирующие проявления высокой культуры и деятельной любви к человечеству: «Памяти Бема траурная рапсодия» (1910, дат. 1851), стихи в честь Мицкевича «Что ты сделал Афинам…» (1908, дат. 1856), «Спартак» (1907, дат. 1857), на смерть защитника американских негров «Джон Браун» (1863), «Фортепьяно Шопена» (1865) и др.

Пафос защиты истинных человеческих ценностей и ирония в адрес попирающего их общества — это как бы два полюса поэзии Норвида. Антибуржуазные настроения Норвида мало трогали его соотечественников, больше страдавших от недостатка развития капитализма, чем от его язв.

Как и другие польские романтики его поколения, Норвид считал себя последователем Мицкевича, Словацкого и Красиньского, но не их подражателем. Он и в самом деле был оригинален — даже в понимании патриотизма. В стихотворении «Моя отчизна» (1861) Польша представляется ему лишь частью его вселенской родины. Норвид был поэтом, которого вдохновляла история европейской культуры; романтиком, которому современность виделась в перспективе минувших эпох; моралистом, для которого общечеловеческие устои нравственности значили не меньше, чем сыновняя преданность Польше, и Польша надолго отвернулась от него.

Непонимание раздумий, терзавших душу пытливого наблюдателя пороков цивилизованного мира, усугублялось сложностью норвидовского языка. Многозначный и параболический, он действительно был труден. Скорее поражала, чем впечатляла шероховатая норвидовская фраза с особой нисходящей интонацией, удивляли частые отказы от рифмы и других условностей традиционного стихосложения. Склонность к парадоксам, интеллектуальная игра, неожиданные пропуски в образном развертывании мысли или, наоборот, наращивание образов, лаконизм наряду с многословием, скупой намек, чередующийся с риторикой, — все это приобрело интерес для Польши позднее.

Норвид хорошо знал парнасцев, с которыми его роднит насыщение поэтической образности впечатлениями пластических искусств. Разрабатывая ассоциативность поэтических средств, он еще до Рембо в «Ченстоховских стихах» (1851) связывал буквы с формами вещей, понятие с цветом и т. д. Он раньше французских символистов стал широко практиковать белый стих и до Малларме выдвинул «теорию умолчания». Была у него и своя теория драматургии, рожденная поисками новых жанровых форм, из которых он считал наиболее близкой ему «высокую комедию», соединявшую актуальность с поэтичностью (такова его пьеса «Перстень великосветской дамы», 1933, дат. 1872).

Норвид был выдающимся новатором, во многом предвосхитившим развитие отечественной поэзии. Как «один из величайших польских поэтов» он был открыт у себя на родине лишь в начале XX в. С этого времени и началось его влияние на польскую поэзию и вместе с тем признание его значения за рубежом (отзывы Р. М. Рильке, А. Жида и др.).

В 40–60-е годы общественная обстановка и духовные запросы польского общества требуют прежде всего освещения обыденной жизни, проникновения в условия современности, а это стимулирует переход ряда писателей на реалистические позиции и, выдвигая на первый план прозу, способствует развитию крупных повествовательных жанров.