Чтение онлайн

Развитие средневековых литератур в процессе их становления, «развертывания» и взаимосвязей прошло два этапа, ощутимо отличающихся друг от друга.

Первый этап, начинающийся в III–IV вв., заканчивается приблизительно в VII–VIII вв. Это ранний, переходный этап. Он связан с трансформацией литературных традиций Древности у старых народностей, с зарождением словесного искусства у народностей молодых. Словесность у молодых народностей развивается в этот период преимущественно в устной форме. Не вся она сохранилась. О многом мы знаем лишь из беглых упоминаний у писателей, принадлежащих к старым литературам. Совсем утрачен фольклор галлов, готов, аваров, хотя обнаруженные памятники их материальной культуры говорят о развитости их цивилизации и о наличии у них словесного творчества. Но кое-что было все-таки сохранено, хотя у ряда народностей (например, у кельтов и древних арабов) существовал запрет на запись поэтических и религиозных текстов. Так, в середине VIII в. была зафиксирована древнеарабская, так называемая бедуинская поэзия; несколько раньше, в самом начале VIII столетия, были записаны японские мифологические сказания и исторические легенды, так появились «Кодзики» и «Нихонги»; значительно позднее (IX в.?) были сделаны краткие записи валлийских легенд — «Триады». В XIII в. составился свод преданий древних тюрок «Огуз наме».

Таким образом, этот первый этап развития средневековой литературы принадлежит совсем не только старым литературам. Но старые литературы здесь доминируют. Они почти не взаимодействуют с литературами молодыми, проходящими через стадию первобытного синкретизма и выделения из него словесного искусства. Таким образом, молодые литературы тоже имеют свою древность, но специфическую: недолгую, порой довольно богатую и, как правило, устную (мы не имеем в виду, конечно, богатейшую древнюю эпиграфику молодых народностей и тем более памятники их материальной культуры).

Второй этап развития литературы Средневековья приходится на VIII/IX–XIII/начало XIV столетия. Переход к этому этапу не был, конечно, одновременным и быстрым. Он порой растягивался на века. Не совпадал он хронологически в отдельных регионах и отдельных литературах. Но вот что полезно подчеркнуть. Переход этот бывал порой отмечен ощутимым оживлением литературной жизни, поисками традиций, на которые можно было бы опереться в литературном развитии, повысившимся интересом к прошлому, своему или чужому. Этот литературный подъем, связанный с переходом к Зрелому Средневековью, называют иногда «возрождением». Для этого есть некоторые основания: тогда как раз делались попытки возродить древние традиции. Но и только. За подобным местным «возрождением» нередко следовал новый упадок, литература не переживала подлинного переворота и обновления. Кроме того, такой путь был отнюдь не универсален; он не стал закономерностью для всех литератур. Но вот некоторые примеры. В Индии правитель Канауджа и Стханвишвара Харша (VII в.) делал настойчивые попытки не только объединить под своей властью соседние независимые княжества и создать вновь многонациональную «великую» империю, но и возродить блистательные литературные традиции эпохи Гуптов. Пусть и в том и в другом Харша не достиг окончательного успеха. Здесь важнее тенденция, а не результат. Столь же амбициозны были планы Карла Великого (VIII–IX вв.), основавшего, как известно, своеобразную литературную Академию, члены которой (Алкуин, Теодульф, Ангильберт, Павел Диакон и др.) стремились возродить традиции древнеримской классики и даже присваивали себе многозначительные псевдонимы (так, Алкуин называл себя «Флакком», а Ангильберт — «Гомером»). В Китае в эпоху Тан (VII–IX вв.), также являющуюся временем большого культурного подъема, развертывается движение «возвращения к древности»; Юань Чжэнь критикует ритмическую прозу «параллельного стиля», Ду Фу и Ли Бо пишут оды в старинном стиле, а Хань Юй выступает теоретиком всего движения. «Возврат к древности», правда в более узком плане, переживает в начале IX в. и арабская литература, где Абу Таммам, Аль-Бухтури и другие воспевали романтику бедуинского прошлого арабов и старательно собирали стихи старых поэтов. Интерес к прошлому и закрепление его в антологиях и сводах характерны и для японской литературы эпохи Нара.

Как правило, движение «возврата к древности», одушевляемое пафосом культурного преемства, указывало на литературный подъем, на известную зрелость традиций. И хотя за таким подъемом мог следовать временный упадок, он оказывался недолговечным — литература Средневековья действительно вступает в полосу зрелости. Можно сказать, что литература средневекового типа как целостная система сложилась именно на втором этапе Средних веков.

Каковы же черты этой литературы?

Литература Средневековья — это литература феодальной эпохи. Она широко и многообразно отразила процессы становления и развития этой формации, ее идеологию, ее верования, пристрастия и предрассудки. Но та пестрая и живая картина жизни средневекового общества, что встает со страниц книг того времени, была очень далека от адекватного изображения действительности. Средневековой литературе, как и всему средневековому искусству, были свойственны своя специфическая точка зрения и свой масштаб. Так, на древнерусских иконах и фресках фигуры князей или библейских персонажей выглядят непомерно большими на фоне маленьких фигурок, переданных обобщенно-условно и изображающих отряд воинов или толпу народа. Так и литература эпохи — от Испании до Японии — изобразила по преимуществу представителей господствующих сословий, их интересы, их тревоги и радости.

Это не значит, однако, что господствующее мировоззрение, отразившееся в литературе и бывшее по преимуществу мировоззрением господствующих классов, непременно и повсеместно противостояло миросозерцанию народа. «Высокая» литература Средневековья в своих наивысших достижениях создавала порой общенародные, общечеловеческие ценности. Это объяснялось, конечно, гениальностью средневековых поэтов, широтой их кругозора, глубиной и сложностью их взгляда на мир. Но также и той особой ролью фольклора в культуре эпохи, в чем была одна из отличительных черт Средних веков. Так, известная легенда о Тристане и Изольде, родившаяся на Западе, но имеющая в литературах Востока ряд знаменательных параллелей, уходит своими корнями в кельтский фольклор, и эта ее народная основа не была уничтожена позднейшими куртуазными обработками. Поэтому французские, немецкие, английские пересказы этой легенды в форме рыцарского романа, созданные в рамках господствующей феодальной литературы, не могут рассматриваться лишь в этих узких сословных границах, хотя сословность и является определяющим началом для многих других, менее выдающихся произведений средневековой литературы, в значительно меньшей степени несущих в себе общечеловеческие стремления и идеалы.

В целом же принцип сословности пронизывает средневековую литературу сверху донизу. Это ее основа, ее метаструктура. Жанры этой литературы выстраиваются в определенной последовательности, опять-таки в соответствии с этим принципом. Религиозно-сословные критерии определили в конечном счете и состав средневековой литературы. Те жанры, которые обслуживали господствующие классы, отражали их идеологию, причем отражали ее позитивно, т. е. способствовали ее утверждению, а не оспаривали другую идеологию, ей чуждую, занимали в системе такой литературы господствующее положение. Так, религиозная проповедь, хроника царствующей династии, придворный панегирик ценились больше, чем веселые рассказы о проделках бездомных школяров или басни о животных. Таким образом, функциональные жанры занимали в системе средневековой литературы не просто большое место, но место наиболее почетное. Это были высокие жанры.

Сословная принадлежность легла и в основу формирования литературных направлений.

Применительно к Средневековью понятие литературного направления имеет иной смысл, чем в литературах Нового времени. Здесь можно было бы говорить об определенных разновидностях литературы, носящих в данной эпохе универсальный характер. Менее удачным было бы называть эти явления той или иной «литературой» (как говорят, например, о «буддистской литературе», «нравоучительной литературе» и т. п.), так как направление в нашем смысле шире этих литератур. Под направлением в средневековой литературе мы понимаем такой художественный феномен, типологически общий для большинства литератур и регионов эпохи, который конституируется, исходя не из творческого метода, не из единства духовно-содержательных и эстетических принципов, а исходя прежде всего из его, этого литературного явления, общественных функций. В условиях Средних веков социология литературных направлений и жанров имеет безусловное право на существование. Дело в том, что в эпоху Средневековья то или иное направление, тот или иной жанр, то или иное произведение могли возникнуть лишь во вполне определенной общественной среде, в которой в основном выбирались и типичные для нее протагонисты и свойственные ей сюжетные положения, и строго детерминированная система этических и эстетических ценностей. Такое произведение или жанр бывали призваны обслуживать прежде всего породившую их общественную среду, вне зависимости от того, какую именно узкую функцию они выполняли — сугубо идеологическую, деловую, развлекательную или какую-либо иную. Тем самым определенные жанры и формы оказывались связанными со «своим» направлением; характер последнего определял набор жанров и их иерархию.

В эпоху Средних веков в разных литературах мира одним из внушительнейших и влиятельнейших направлений было клерикальное, т. е. связанное с той или иной религией (христианством, исламом, буддизмом, в известной мере — конфуцианством и т. д.). Между литературными памятниками этого направления, принадлежащими к разным религиям, не много сходства. Можно назвать лишь самые общие закономерности, сближающие, скажем, христианскую клерикальную литературу с буддийской. В центре такой литературы обычно стоят священные книги: Библия, Коран, Талмуд, Типитака и т. д. Как правило, эти книги восходят к древнему периоду и широко вобрали в себя всевозможные народные легенды, мифы и т. п. К клерикальной литературе относятся также сочинения «отцов церкви» — чаще всего толкования и комментарии священных книг. Большой слой клерикальной литературы представляют собой жития религиозных борцов и подвижников. Впрочем, агиография получила широкое развитие не везде; так, ее памятников было сравнительно немного в Индии. Широко представлена в клерикальной литературе культовая поэзия: гимны, молитвы, лирические исповеди; в ней подчас с большой глубиной и силой бывали переданы переживания человека эпохи, его сомнения и надежды, напряженные поиски правды жизни, просветленная вера в чудо. Тем самым в ряде случаев религиозная лирика выходила из узких рамок церковной тематики (как, например, у армянского поэта X в. Григора Нарекаци) и приобретала общенародное звучание.

Религиозная литература создавалась прежде всего на «мертвых» языках — латыни, церковнославянском, санскрите, пали. Религиозное учение было адресовано не только достойным, умудренным, избранным (собственно, им предназначались многочисленные теологические трактаты, которыми Средневековье также было весьма богато), но и широким массам верующих. Поэтому история эволюции средневековой клерикальной литературы — это история борьбы за доступность учения, борьбы за перевод священных книг на языки живого общения. Разные религии и разные церкви относились к таким переводам по-разному. В одних случаях на создание религиозных текстов на таком языке бывал наложен строжайший запрет (например, в исламе), в других это разрешалось, но не во всех жанрах и т. д. Адресовались широким народным массам главным образом всевозможные проповеди и моральные примеры. В силу своего характера они широко включали как фольклорный материал, так и драгоценные для нас зарисовки живой действительности (из таких моральных примеров на исходе Средневековья родились некоторые разновидности новеллы).

Уже здесь видно, что клерикальная литература соприкасалась с некоторыми другими видами словесности. Прежде всего с их функциональными жанрами — историографией, научной или ораторской прозой и т. д. Эти жанры не только перекликаются с клерикальными, но как бы из них вырастают. Так, типичные для Средневековья «всемирные хроники» начинались обычно от «сотворения мира» и пересказывали соответствующие места священных книг. Функциональные жанры также создавались первоначально на мертвых или на архаизированных языках и также порой не без сопротивления перешли затем на живые языки.

Несколько большей гомогенностью, несмотря на региональные и национальные различия, отмечена придворная литература, получившая в условиях Средних веков — вполне закономерно — необычайно большое развитие. Возможно, ее правильнее было бы называть «феодальной», ибо она далеко не всегда создавалась в узкой придворной среде. Она отражала настроения и вкусы как придворной аристократии, так и различных слоев феодалов — от владельцев огромных земельных наделов до бедных рыцарей. Так, если в хэйанскую эпоху в Японии эта литература отмечена придворно-аристократическими чертами, то позже (в период Камакура) в ней начинают доминировать иные тенденции: она становится выразительницей политических амбиций и мировосприятия воинственных феодалов-рыцарей (самураев). В Китае это литературное направление отразило пристрастия и стремления не воинского сословия, а государственного провинциального чиновничества, порой болезненно переживающего свою удаленность от столицы. Таким образом, эта литература не была безоговорочно «рыцарской», хотя в большинстве случаев идеалы рыцарской доблести и благородства отстаивались ею особенно последовательно и красноречиво. Она, конечно, не противостояла литературе церковной (в обстановке Средневековья это было невозможно), но конфессиональных вопросов не касалась. Вопросы веры трактовались в ней достаточно упрощенно (как, например, в западноевропейском рыцарском романе, где само собой разумелось, что все рыцари — добрые христиане, подвигов же святости они почти не совершали). Это равнодушие к религиозным вопросам, что свойственно ряду памятников куртуазной литературы, объективно отразило секуляризаторские тенденции, постепенно развивавшиеся в недрах феодальной культуры, и передало тот своеобразный гедонизм рыцарства, те общечеловеческие идеалы честности и благородства, которые были подмечены в культуре Средневековья некоторыми деятелями Возрождения, например Ариосто, Сервантесом и Шекспиром.