Чтение онлайн

Заключенное тремя министрами соглашение вызвало в Петрограде сильнейший протест со стороны министров к.-д. «Русские юристы, — писал знаток государственного права, профессор Б. Э. Нольде («Речь», 7 июня), — привыкли после переворота читать множество правовых актов, которые в первую минуту поражают их своей новизной и смелостью. Но такого акта, как “декларация” с “универсалом’, им читать еще не приходилось. Действительно, министры — дилетанты, руководившиеся единственным желанием как-нибудь смягчить остроту борьбы, проявили чрезвычайную беззаботность в юридических вопросах. Не говоря уже о том, что их постановление узаконивало не существовавшие до сего в праве понятия “Украины” и “Рады”, юридическое содержание этих терминов оставалось совершенно неопределенным». «Неопределенному множеству русских граждан, живущих на неопределенной территории, — говорит Нольде, — предписывалось подчиниться государственной организации, которую они не выбирали и во власть которой их отдали без всяких серьезных оговорок. Русское правительство не знает даже, кого оно передало в подданство новому политическому образованию... Над этими миллионами русских граждан поставлена власть, внутреннее устройство и компетенция которой внушают полное недоумение...» Рада «из своей среды» выбирает «ответственный перед нею» генеральный секретариат, который будет утверждаться Временным правительством и будет считаться «носителем высшей краевой власти Временного правительства». Так говорил «универсал». «Декларация» правительства делает попытку «несколько расширить смысл» и выражается иначе: «Назначить в качестве высшего органа управления краевыми делами на Украине особый орган — секретариат, состав которого будет определен правительством по соглашению с украинской Центральной Радой». «При определении объема власти нет даже фикций; в приведенных пожеланиях заключается безусловная передача Раде всей совокупности государственно-правовых полномочий, по крайней мере в делах внутренних». «Какое правовое возражение противопоставит Временное правительство украинской власти, если, ссылаясь на договор, последняя потребует передачи ей почты, или телеграфа, или поступлений от налогов, если она устроит земство по-своему, если она на своей “морской границе’, ибо все возможно при неопределенности договора и слабости Временного правительства, заведет свои таможни? Впрочем, даже войско стоит под некоторым сомнением, ибо Раде обещано “без нарушения боеспособности армии” комплектование отдельных частей исключительно украинцами» (Нольде). Надо прибавить, что даже и апелляция к Учредительному собранию теряла смысл, так как, по двусмысленным выражениям правительственного постановления, «правительство авансом обещало отнестись сочувственно» к разработке проекта украинской автономии «в том смысле, в котором сама Рада найдет это соответствующим интересам края» «для внесения в Учредительное собрание». Единственными уступками, полученными взамен всего этого, было обязательство пополнить Раду «на справедливых началах», предоставленных ее усмотрению, «представителями других народностей, живущих на Украине», и «решительное отвержение попыток самочинного осуществления автономии Украины (уже осуществлявшейся по соглашению) до Учредительного собрания».

2 июля министры приехали в Петроград и сделали подробный доклад о переговорах на заседании Временного правительства. Тут же был прочтен заготовленный в Киеве проект правительственного постановления и указано, что текст этот должен быть принят без всяких изменений. Единственная возможная уступка — замена «постановления» «декларацией».

Уже не в первый раз решения, подготовленные келейно в руководящей группе членов кабинета, проводились на заседаниях Временного правительства большинством министров-социалистов при поддержке В. Н. Львова, Годнева или кн. Львова. Министры партии народной свободы в таких случаях неизбежно оставались в меньшинстве. Таким образом, в корне нарушался сам принцип коалиции, на основе которого они вошли в правительство. Так прошли постановления об упразднении Думы, о назначении невозможного срока созыва Учредительного собрания. После того как манифестация 17 июня выяснила, что советское большинство вообще конфузится поддерживать Временное правительство, положение так называемых «министров-капиталистов» в нем стало совершенно невозможным. Газета «Речь» тогда же (18 июня) поставила вопрос, насколько целесообразно их дальнейшее пребывание в кабинете. Начавшееся на фронте наступление, для которого, собственно, и было составлено коалиционное правительство, несколько задержало его распад. Но именно к наступлению, несмотря на «приятие войны» умеренными социалистами, органы революционной демократии относились более чем прохладно. Затем в среде этих органов началась форменная кампания против каждого из министров к.-д. поодиночке. На очереди теперь был министр народного просвещения А. А. Мануйлов. В его министерстве, как и в большинстве других, тоже образовался полуявочным порядком коллективный орган «революционной демократии» с обычной целью «толкать» министра в направлении «углубления» революции. Это был так называемый «государственный комитет», созданный из молодых педагогов. Не ограничиваясь разработкой законопроектов по Министерству народного просвещения, которые министр должен был принимать для проведения в кабинете, «государственный комитет» предъявлял претензии прямо заменить министерство и министра. Правительство среди массы неотложных дел действительно не спешило с коренными школьными реформами. В этих затяжках обвиняли министра, заподозривали его добрую волю и, наконец, в государственном комитете и в исполнительных комитетах Советов провели резолюцию, в которой объявили дальнейшее совместное сотрудничество с ним невозможным. Это случилось как раз перед самым министерским кризисом, и противники к.-д. даже обвиняли их, что они сам кризис затеяли для того, чтобы прикрыть «неудачного» министра.

Конечно, кризис разыгрался не из-за одного украинского вопроса. Но решение украинского вопроса «триумвиратом» в Киеве с нарушением основных положений коалиции представляло особенно яркое и типичное доказательство невозможности дальнейшего существования коалиции. Министры партии народной свободы, чтобы показать, что они вовсе не против областной автономии Украины, принесли с собой в заседание 2 июля только что состоявшееся решение Центрального комитета партии — внести областную автономию в программу и создать комиссию для выработки законопроекта. Но признать без всяких изменений бесформенную и юридически неграмотную декларацию Терещенко и Церетели они не могли. После голосования, в котором на сторону министров-со-циалистов стали кн. Львов и обер-прокурор Синода В. Н. Львов, четыре министра к.-д., оставшиеся в меньшинстве: А. И. Шингарев, Д. И. Шаховской, А. А. Мануйлов и В. А. Степанов — вышли из состава Временного правительства, мотивируя это тем, что постановление по украинскому вопросу вносит хаос в отношения между правительством и краевым органом и открывает Раде почти законные способы осуществления явочным порядком украинской автономии. Центральный комитет партии в тот же день принял декларацию, главным мотивом которой была мысль, что идея общенационального соглашения оказалась бессильной обеспечить стране авторитетную власть. «Единое и сильное правительство может быть создано либо усилением однородности его состава, либо такой его организацией, которая обязывала бы элементы, входящие в его состав, действовать в основных вопросах государственной жизни не путем перевеса большинства над меньшинством, а путем взаимных соглашений, направленных к осуществлению общенациональных задач». Заявление кончалось обещанием и впредь поддерживать правительство в наступлении на фронте и в поддержании порядка внутри государства.

Июльское восстание. В то время как принимались эти решения (2 июля), крайние элементы уже готовили новое уличное выступление. Выход министров к.-д. был связан их политическими противниками с июльским бунтом, хотя между тем и другим не было ничего общего.

Как известно, большевики старались сложить с себя ответственность за движение 3-5 июля. В годовщину этих дней, в 1918 г., Зиновьев на заседании петроградского Совета сказал следующее: «Нашу партию обвиняли в том, будто она устроила заговор 3 июля... Прошел год, мы живем в иной обстановке, теперь нет никаких оснований скрывать то, что было. И мы заявляем так же, как заявляли год тому назад: наша партия ни в какой мере не подготовляла этого “заговора’. Она делала все возможное, чтобы сдержать выступление в тот момент... В течение двух недель, начиная с демонстрации 17 июня, наша партия, влияние которой росло не по дням, а по часам, делала все возможное, чтобы сдержать преждевременное выступление петроградских рабочих... Все деятели нашей партии в течение двух недель занимались тем, что локализовали пожар. Мы бывало шутили тогда промеж себя, что мы превратились в пожарных... Мы чувствовали, что петроградский авангард еще недостаточно сросся со всей армией рабочих, что он забежал слишком вперед, что он слишком нетерпелив, что основные колонны не подоспели, особенно солдатские и крестьянские». Некто И. Петработский в брошюре «Правда об июльских днях», изданной вскоре после событий («к предстоящему процессу интернационалистов»), также утверждал, что движение началось стихийно, что «большевистским ораторам, пытавшимся удержать массы от выхода на улицу, кричали: «Мы выйдем без вас» и что цель большевиков была взять в руки манифестацию и направить ее в мирное русло.

Доля правды, заключающаяся в этих утверждениях, состоит в том, что в июле лидеры большевиков еще не считали положение достаточно созревшим для того, чтобы произвести окончательный удар. Но они были не прочь произвести пробу, и во всяком случае даже и мирная агитация за захват власти не могла обойтись без демонстративных уличных выступлений. К началу июля дело осложнилось двумя обстоятельствами. Во-первых, солдаты Петроградского гарнизона были раздражены тем, что «сорокалетних» не хотят отпускать с фронта на полевые работы, они были взволнованы также слухами о расформировании некоторых полков на фронте и в тылу за неисполнение приказов. Центром агитации был первый пулеметный полк, который и организовал военную часть выступления 3 июля. От пулеметного полка рассылались эмиссары к другим воинским частям с приглашением принять участие в выступлении. У солдата, явившегося для захвата типографии «Нового времени», был отобран документ, свидетельствующий об этой стороне подготовительной работы. Документ гласил: «Мандат. Сим уполномочиваются товарищи Гуреев, Пахомов и Никонов отправиться в Ораниенбаум для объявления постановления о вооруженном выступлении трех батальонов 1-го пулеметного полка завтра, 3 июля, для свержения Временного правительства и восстановления власти Совета рабочих и солдатских депутатов и чтобы просить товарищей поддержать наши выступления». С теми же просьбами обращались эмиссары пулеметного полка и во время самого выступления. Эта сторона подготовки, несомненно, большевистской по существу, видимо, велась вне тесного круга большевистских вождей, и результаты ее, сказавшиеся вечером 3 июля, были для них большой неожиданностью. Но, уже несомненно, в круге их ближайшего ведения лежала другая сторона подготовки — создание центрального штаба революционного выступления. «Правда» уже задолго печатно объявила свое решение «завоевать» петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, «в первую очередь» его рабочую секцию, так как в солдатской секции влияние большевиков было гораздо слабее. 28 июня в «Правде» был напечатан приказ о борьбе с «контрреволюцией» и при этом указано, что он будет проводиться большевиками на предстоящем экстренном заседании рабочей секции. 30 июня это заседание было назначено на 1 июля: «Правда» обязывала всех большевиков и «объединенцев» явиться на это заседание под угрозой замены их другими лицами. Наконец, 2 июля «Правда» оповестила, что заседание переносится на 3 июля, причем угроза в случае неявки была повторена. Когда в 7-м часу вечера началось это заседание, его явной целью было «завоевать рабочую секцию». О вооруженной поддержке не было речи; и даже когда перед заседанием было сообщено, что к Таврическому дворцу идут пулеметчики с тремя пулеметами, то ораторы напомнили, что вооруженные выступления запрещены всем, включая и большевиков. Во время самого заседания настроение менялось по мере получения дальнейших сведений о том, что происходило на улицах.

Происходило следующее. Около 6 часов вечера 3 июля на улицах появились автомобили с неизвестными лицами, которые останавливались у казарм войсковых частей и приглашали солдат примкнуть к предстоящему вооруженному выступлению. К 7 часам забастовали рабочие Выборгской стороны (Лесснер, Нобель, Парвиайнен) и Путиловского завода; толпы рабочих отправились в центральные части города. Около 7 часов появилось воззвание соединенных бюро комитетов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов к солдатам и рабочим. Руководящий орган «революционной демократии» объявлял, что расформирование полков произведено по требованию армейских и фронтовых организаций, и напоминал, что ни одна воинская часть не имеет права выходить с оружием без призыва главнокомандующего в согласии с комитетами Советов. Ослушников воззвание грозило объявить «изменниками и врагами революции».

Несмотря на это, около 8 с половиной часов выступили Гренадерский и пулеметный полки: появились вооруженные пулеметами автомобили; начался захват встречных автомобилей и грузовиков. У Финляндского вокзала, у Литейного моста, на Невском начались митинги; усердно агитировали анархисты и большевики с дачи Дурново. Мальчишки раздавали вооруженным лицам патроны. Появились обычные плакаты известного нам содержания; сорокалетним солдатам объявили, что они свободны и могут ехать домой: Советы уже взяли власть.

В заседании рабочей секции все лидеры были налицо: Зиновьев, Каменев, Троцкий, Рязанов. Тон и содержание их речей теперь переменились: видимо, они решили не отклоняться от начавшегося движения. С трибуны Таврического дворца они уже рисовали картины поголовного восстания. Тщетно Либер, Вайнштейн, Каплан, Войтинский пытались опровергнуть их фактами, указывая, что из Гренадерского полка вышло только 800 человек, другие полки колеблются. Путиловские рабочие с 3 часов ждут и не знают, куда идти, и т. д. К 9 часам вечера к Таврическому дворцу подошел первый пулеметный полк с плакатами: «Долой министров-ка-питалистов», за ним следовали автомобили с пулеметами и «Красная гвардия». К пулеметчикам вышел Чхеидзе, но его речь не имела никакого успеха. Недружелюбно встречен и Войтинский. Зато Троцкий, заявивший, что теперь настал момент, когда власть должна перейти к Советам, был встречен шумными аплодисментами так же, как Зиновьев, Стеклов и другие большевики.

В трудовой секции Каменевым внесено предложение образовать комиссию в 25 человек, которые бы руководители движением с целью придать ему мирный и организованный характер. Проект резолюции мотивировал это «необходимостью ввиду кризиса власти настаивать на том, чтобы всероссийский Совет взял в свои руки всю власть». Тщетно Чхеидзе возражал, что существует центральный комитет Советов, который как раз и обсуждает вопрос о правительственном кризисе. Меньшевики и социал-революционеры, видя, что они в меньшинстве, покинули зал заседания. Резолюция была принята одними большевиками, и тут же выбраны 15 человек двадцатипятичленной комиссии.

Главным штабом начавшегося таким образом серьезного движения оказался, однако, не Таврический дворец, а цитадель Ленина — дом Кшесинской с классическим балконом, с которого восставших солдат и рабочих приветствовал сам Ленин, не вполне оправившийся от болезни. Сюда к 10 часам пришла пятитысячная толпа солдат и рабочих; отсюда рассылались автомобили с распоряжениями к Таврическому дворцу, к Михайловскому манежу и т. д. По воспоминаниям Н. Арского [13] , «всей операцией по восстанию 3 июля и следующих дней заведовала военная организация при Центральном комитете социал-демократической партии, помещавшаяся в доме Кшесинской. В нее, кроме членов ЦК входили представители различных воинских частей. Военная организация имела записи о распределении воинских частей и вооруженных рабочих по районам, в ней же были сосредоточены сведения по разведке, внешнему караулу, по связи с частями, по Петропавловской крепости, сведения о воинских частях, входящих в группу Выборгской и Петроградской сторон, Марсова поля и т. д. На своих бланках военная организация рассылала боевые приказы о вооруженном выступлении, о присылке машин, о присылке из Кронштадта крейсеров. Здесь же на карте были обозначены пункты, которые надлежало захватить» [14] .

Пока здесь действовали, в Таврическом дворце говорили. В 12 часов ночи началось объединенное заседание комитетов Советов. Телеграммой Чхеидзе на заседание были вызваны представители всех петроградских заводов и воинских частей. Чхеидзе открыл заседание предложением постановить, что все участники заседания должны считать себя связанными его решениями и проводить их в жизнь, не согласные с этим должны тотчас же удалиться. Большевики остались в меньшинстве (21) и вышли из зала, но тотчас вернулись и заявили, что постановление незаконно и что они будут апеллировать к Интернационалу. В дальнейших прениях выступил, между прочим, молодой человек в солдатской форме, назвавшийся Скляровым, и предъявил требование от первого пулеметного полка о передаче всей власти петроградскому Совету. Присутствовавшие на заседании представители пулеметного полка его не признали; Скляров заявил, что он только 3 июля поступил в полк; из дальнейшего расспроса объяснилось, что он только что избежал ареста в пулеметном полку, где были арестованы его спутники, приехавшие туда для агитации, в том числе член агитационной комиссии Совета Вайнштейн, портфель которого оказался у Склярова. Этот маленький эпизод снова вводит нас в тайную лабораторию июльского восстания.