Чтение онлайн

Мысль о том, что сперма способна сама по себе порождать жизнь — или, по крайней мере, пробуждать у мальчиков мужские качества, — составляла философскую основу педерастии в Древней Греции. В Средние же века и даже в начале Новейшего времени возможности спермы и вправду казались невероятными. Швейцарско-германский алхимик и врач XVI века Теофраст Бомбаст фон Хоэнхайм (прежде было принято говорить: «Гогенгейм»), более известный под именем Парацельс [88] , в одном из своих трудов утверждал, что был свидетелем высшего органического преобразования. «Пусть сперма мужчины перегниет в склянке, — писал он. —

Согласно легенде, уже будучи при смерти, Парацельс приказал разрезать свой член на части, а после закопать их в смеси крови и навоза: идея заключалась в том, чтобы по прошествии нескольких месяцев он мог воскреснуть в виде молодого человека, полного сил и здоровья. К сожалению, как гласит предание, все испортил его слуга: раскопав могилу слишком рано, он обнаружил там лишь прах [89] .

Левенгук не заходил столь далеко в своих экспериментах, но его анатомические исследования яичек самцов различных животных, в ходе которых ученый увидел еще больше анималькул, чем у людей, убедили его в том, что сперматозоиды зарождаются именно в них (и это правда). Для науки это был шаг вперед. Древние культуры создали немало теорий, объясняющих природу семени. Шумеры считали, что сперма образуется из костей, древние египтяне думали, что из позвоночного столба, а жители Древней Индии — что из пищи. Некоторые греки указывали на кровь, тогда как другие — на головной или на спинной мозг. В Западной Европе мнения также разделились. Микроскопические исследования яичек и постоянные наблюдения за собственной семенной жидкостью укрепили веру Левенгука в то, что яичники млекопитающих были лишь никчемным украшением и что единственная функция женского тела состояла в том, чтобы принимать и питать мужское семя, в котором будущий человек был уже полностью сформирован.

Вера в то, что родительство в действительности является мужской функцией и что мужчина выполняет роль художника, творца, тогда как женщина для него — всего лишь материал, восходит к Аристотелю. Инструментом творца в этом акте творения является, разумеется, его пенис. В том, что в деле продолжения рода мужчина был главенствующим началом, Левенгука убеждала поразительная подвижность сперматозоидов. Движение было синонимом животной жизни, а животная жизнь предполагала наличие сложной структуры, а также, по мнению Левенгука, души — по крайней мере, в том, что касалось человеческих сперматозоидов. В 1685 году Левенгук заявил, что внутри каждого сперматозоида, скорее всего, имеется преформированный человек. Он, правда, не утверждал, будто видел таких «людей» под микроскопом своими глазами, и даже затруднялся воспроизвести опыт с наблюдением «сосудов», в результате которого он и оказался, если уж на то пошло, на стороне «спермистов». Зато другие исследователи — с не столь мощными микроскопами, но с более мощным воображением — были куда смелее в своих заявлениях.

В конце XVII века двое ученых опубликовали рисунки преформированных «людей», которых они якобы лично «наблюдали». На рисунке Николаса Гартсекера (1656–1725) сперматозоид похож на шар с хвостом, наполненный горячим воздухом. Внутри него сидит на корточках маленький голый человечек, наклонив вперед голову, прижав колени к груди и обхватив себя руками за голени. Еще через несколько лет Франсуа де Плантад зарисовал несколько сперматозоидов, в каждом из которых находился крошечный человечек с капюшоном на голове, стоявший на обеих ногах, скрестив руки. А в середине следующего столетия Готье д’Аготи нарисовал внутри сперматозоида крошечного мужчину-ребенка с огромной безволосой головой — вылитый межгалактический пришелец, какого можно увидеть сегодня в дешевых журналах, продающихся в каждом супермаркете.

Эти вымышленные наблюдения «гомункулов», как их в то время называли, явно повредили делу спермизма, хотя в итоге это движение сошло на нет по другим, более важным причинам: оно не смогло объяснить, почему так много уже сформированных человеческих зародышей погибает в матке, не «пробуждаясь» из сперматозоида. В конце концов, спермистский подход был развенчан благодаря развитию технологии, когда стало ясно, что развитие человеческого организма есть результат эпигенеза — теории, которую впервые постулировал в 1651 году Уильям Гарвей.

Спермизм может казаться нелепым курьезом в истории развития научных идеи, примерно как вера в то, что наша Земля — плоская. Однако не стоит преуменьшать важности этого этапа в развитии науки. Несмотря на все его недостатки, спермизм был серьезной попыткой осмыслить предназначение пениса, механизмы его потенции, а также смысл взаимоотношений человека с Богом, природой и с этим загадочным органом, из-за которого перед людьми настойчиво возникали и возникают все эти вопросы. Ответы на них, даже опровергнутые впоследствии научными фактами, надолго определяли сознание западной цивилизации. Спермизм не смог дать ответа на вопрос о зарождении новой жизни, но он изменил сам характер ведения научной полемики. Августин учил, что со спермой, извергаемой при половом акте, первородный грех переходит из поколения в поколение. Эта господствовавшая в Средние века идея способствовала демонизации пениса больше, чем любое другое учение. Она лишила сперму ее природных качеств и превратила ее из биологической структуры, предназначенной для продолжения жизни, в теологическое понятие — в карающий молот в руках Бога. Взять член в руку было все равно что поздороваться с дьяволом, а пролить семя в женское лоно значило увековечить падшее состояние человечества. Связь мужчины с тем органом, который, собственно, и делал его мужчиной, была греховной и преступной, и избежать этого позора можно было только двумя способами: соблюдая целомудрие или умерев.

Однако за два века, прошедшие между открытием Левенгука и исследованиями Фоля процесса оплодотворения [90] , сперма постепенно перестала быть предметом теологических исследований и превратилась в объект внимания биологии. Ее стали воспринимать не как орудие греха и смерти (по Августину), но как безгрешный инструмент продолжения рода. Как и все человеческое тело, сперма наконец была секуляризована. И большая заслуга в этом принадлежит, как ни странно, одному католическому священнику.

В 1769 году, почти через сто лет после того, как взору Левенгука впервые предстали его анималькули, Ладзаро Спалланцани (1729–1799), естествоиспытатель из университета в Павии, выступил с критикой научного истеблишмента, который практически ничего не делал для развития знаний о биологических особенностях человека. Сам же он целиком отдался «наблюдению за жизнью этого племени крошечных животных… и изучению… законов, которые они соблюдают между собой». В ходе этих исследований Спалланцани стал первым ученым, которому удалось доказать, что без спермы зарождение жизни невозможно. Для этого он наблюдал за разными группами лягушек в ходе размножения, которое почти у всех представителей этого вида происходит наружным способом: самка мечет тысячи яиц-икринок, а самец обрызгивает их своей спермой. Во всех группах лягушек, которых исследовал Спалланцани, самцы были предоставлены сами себе, и лишь в одной Спалланцани надел на самцов плотно прилегающие штаны из тафты.

«Идея надеть на них штаны, пусть она кому-то и покажется причудой или даже глупостью, меня нимало не смутила, и потому я решил претворить ее в жизнь», — писал Спалланцани в своей «Диссертации касательно зарождения отдельных животных».

Спалланцани сообщал: лишь из тех икринок, которые находились в контакте со спермой, появилось потомство. Прежде считалось, что участие самцов в этом процессе было духовным, а не материальным. Теперь же было продемонстрировано обратное. Это наблюдение навсегда освободило человечество от старых пут. Пенис окончательно покинул область сверхъестественного и переместился в сферу естества.

Однако в то самое время, когда Спалланцани демонстрировал естественное происхождение самого важного продукта, производимого пенисом, недалеко от его лаборатории в отношении того же полового органа совершались абсолютно противоестественные действия. По оценке историков, в XVIII веке около пяти тысяч европейских мальчиков ежегодно лишались не только возможности иметь потомство, но и своих яичек — чаще всего в Италии. Эти процедуры не ставили себе целью превратить их в евнухов или рабов для гарема, как это делалось (чаще всего с черными африканцами) в Оттоманской империи, находившейся в паре сотен миль к востоку от Италии. Не делалось это и в порядке наказания — как поступали с незапамятных времен с поверженными врагами и прелюбодеями. Нет, в Европе XVIII века это делалось для того, чтобы оскопленные мальчики впоследствии разбогатели и стали знаменитыми. Во всяком случае, именно на это надеялись родители, дававшие согласие на такие операции. Самые удачливые из кастрированных мальчиков могли претендовать на амплуа castrato — профессионального певца-кастрата в итальянской opera seria — серьезной опере, которая в те времена была популярнейшим видом искусства.