Чтение онлайн

Однако ситуация выводила наружу противоречия, которые слишком долго сдерживал конфуцианский, то есть теоретически добродетельный, но при этом полицейский режим. Впервые в истории архипелага сёгун — светская рука императорской власти — открыто выступал с оружием в руках против сторонников своего императора, того самого, который обеспечивал его легитимность. Мир перевернулся.

Однако ненадолго: 9 ноября 1867 г. император в ответ упразднил должность сёгуна. И в соответствии с обычаями, хоть их так давно никого не заставляли соблюдать, Ёсинобу подчинился; он с полным почтением вручил сюзерену прошение о своей отставке. Сделав это, он тем не менее не терял лица. Фактически он соглашался на почетный компромисс, который стороны могли бы рассматривать как восстановление равновесия: император вновь получал политическую, административную и судебную власть, но представитель Токугава — бывший сёгун — сохранял свои земли, площадь которых в Канто была огромной, и исполнял должность премьер-министра. Однако через два месяца войска даймёТёсю и Сацумы — последний только что отправил в Париж собственную делегацию, отдельную и независимую от сёгунской, — самовольно обосновались в императорском дворце в Киото. Они провозгласили, что светская власть отныне вновь принадлежит исключительно юному императору, официально царствующему с 1867 г.; ему было четырнадцать лет, и его звали Муцухито, но во всем мире он стал известен по названию эры, пришедшейся на его царствование, — Мэйдзи, буквально «время просвещенной политики».

Странная гражданская война, тлевшая с 1866 г., 31 января 1868 г. вступила в открытую стадию; войска сёгуна не могли очень долго держаться против людей Тёсю и Сацумы, превосходно вооруженных и обученных британцами; последние поставили всё только на одного из участников борьбы — императора. Бывшему сёгуну Ёсинобу лично ничто не грозило, но он потерял свои земли и был низведен до уровня простого даймё, такого же, как и другие. Ему предстояло вернуться в Киото только через тридцать лет, в 1897 году. Что касается гражданской войны, то на северном острове Хоккайдо, в Хакодатэ, она тянулась до мая 1869 г. — флот сохранил верность сёгуну и не пожелал признавать его последнее решение удалиться без боя; моряки, которых теснили все дальше к северу вдоль берегов главного острова, предпочли почти до последнего пасть от рук соотечественников — во имя чести, которая во всей стране уже поменяла объект.

Все активные участники японской политической жизни во второй половине XIX в., отмеченной выходом Японии на мировую арену, более или менее — так же как великие полководцы и диктаторы XVI в. — напоминали раскаявшихся разбойников или смутьянов: общим для этих деятелей разных эпох было то, что они стали истовыми ревнителями порядка, после того как немало сделали для воцарения беспорядка.

Самый знаменитый из них, Ито Хиробуми (1841–1909), поначалу отличился тем, что оказал помощь диверсионной группе, которая пыталась поджечь здание британской миссии в Эдо. Как следствие, даймёТёсю проникся большим уважением к этому крестьянскому сыну, которого в 1863 г. разрешил усыновить самураю, благодаря чему молодой человек приобрел привилегии того класса, чьим активным и просвещенным представителем он стал. В самом деле, ему не понадобилось много времени, чтобы после обстрела Сацумы осознать подавляющее техническое превосходство западного вооружения; с тех пор Хиробуми призывал к открытию страны и принял личное участие в создании первой железной дороги в Японии (между Токио и Иокогамой), в разработке монетной системы по образцу монетной системы США, а также в выработке конституции по прусскому образцу. В долгосрочном плане его деятельность имела эффект: в 1898 г. японцы, по зрелом размышлении, предпочли немецкий гражданский кодекс первому проекту, хотя тот и готовился десять лет под руководством французского юриста; германский императорский режим им показался более близким японскому духу, чем французская республиканская система. Тем не менее двадцатилетний мятежник стал защитником законности, права против силы.

Однако не все герои Мэйдзи пошли тем же путем: некоторые так и не забыли — возможно, к лучшему, но порой и к худшему — своей бурной молодости.

Сайго Такамори (1827–1877) прожил жизнь до крайности романтическую. Сын самурая из местности Сацума, он был воспитан по-старому, в духе того жертвенного рвения, какой был характерен для военных родов в Японии. Достигнув возраста мужчины, он последовал за своим сеньором в Эдо, чтобы отстаивать идею священного союза императора и сёгуна в борьбе против иностранцев, но ему, как и его господину, пришлось спешно возвращаться в Сацуму, когда ветер переменился и сторонники императора выступили против приверженцев сёгуна. Через некоторое время его сеньор умер; Такамори решил покончить с собой, чтобы сопровождать его, чего в принципе не имел права делать без разрешения сёгуна, но все-таки попытался, потому что его клан как раз не признавал сёгунскую власть. Итак, Такамори бросился в бухту Кагосима, твердо решив утонуть в темно-синих водах Тихого океана. Однако случаю было угодно, чтобы рыбаки вытащили его из воды, и кандидат в самоубийцы был на три года отправлен в ссылку на остров за то, что не испросил разрешения умереть. Едва он вернулся, как из-за разногласий с тогдашним сеньором снова был сослан, пока его даймёв 1864 г. наконец его не амнистировал. Даймёв свое время верно оценил строптивца: через четыре года Такамори первым разбил сёгунские войска и двинулся на Эдо. Император вознаградил его, назначив главнокомандующим.

Однако между этим вспыльчивым солдатом и правительством юристов, ставших технократами раньше, чем следовало, отношения быстро испортились. В 1873 г. Такамори призвал к военной интервенции в Корею, а советники императора благоразумно отклонили этот план. Разъяренный Такамори удалился в Сацуму и в 1877 г. в конечном счете поднял открытый мятеж против государства, потому что последнее, сознавая, насколько опасно существование вдалеке от столицы неконтролируемых запасов современного оружия, потребовало расформировать арсенал в Кагосиме. История закончилась трагически — силы порядка окружили Такамори, и самурай наконец покончил с собой, на сей раз успешно. Через четырнадцать лет, в 1891 г., тот же император Мэйдзи реабилитирует его; в этом несомненно надо видеть знак времени — военные начали оспаривать первенство у юристов и поборников гражданской модернизации. Кстати, это движение возникло сразу же, как только стало известно о смерти Такамори: министр внутренних дел Окубо Тосимити (1830–1878), отдавший приказ привести Такамори к повиновению, в следующем году (14 мая 1878 г.) был убит шестью самураями из Сацумы. Дух кровной мести был по-прежнему силен, еще сильней, чем в эпоху Эдо, потому что связей между людьми, позволявших сдерживать его, больше не существовало.

Выражение «Мэйдзи» означает «просвещенная политика»; оно соответствует новой эре, провозглашенной в октябре 1868 г., через несколько месяцев после того, как император 6 апреля 1868 г. официально принес «Пятистатейную клятву». Он декларировал свое намерение создать собрание, члены которого отныне могли бы высказываться свободно; вторая и третья статьи утверждали единство всех классов общества к величайшей пользе для экономики и финансов страны; четвертая признавала необходимость учитывать правила, принятые в международных отношениях, а пятая провозглашала необходимость поднять науку и технику до уровня, который требуется в современном мире, при одновременном укреплении императорской власти.

Итак, это правительство было просвещенным. Однако перемены происходили не безболезненно и, во многих случаях, не без сожалений о том, от чего отказывались реформаторы. Прежнее общество, четыре социальных класса которого не меняли своих свойств с тех пор, как были закреплены диктаторами в XVI в., имело много отрицательных сторон для тех, кто не принадлежал к кругу носителей оружия, ставших, от самого скромного до самого авторитетного, представителями администрации и публичной власти. Надо отдать должное и этим служащим особого рода, которые не производили никаких материальных ценностей и жизнь которым нередко отравляло безденежье: наделенные стойким пониманием дисциплины и иерархии, они часто, что кое-кому кажется парадоксом, оказывались закваской для полного обновления экономики, для движения по пути индустриализации. Анализ некоторых архивных данных, действительно, наводит на мысль, что в тех ленах, где бусибыли наиболее многочисленными и наиболее организованными, лучше всего развивались новые ремесла, промышленность и торговля, — лучшее доказательство, какими возможностями обладают спорные силы бюрократии!

В самом деле, надо признать, что реставраторы Мэйдзи заранее были бы обречены на неудачу, если бы страна была неспособна быстро вступить в число самых процветающих мировых наций той эпохи. И заслуга именно сёгуната состояла в том, что он сумел в течение двухсот пятидесяти лет установить, а потом сохранить сильную центральную власть, опиравшуюся на регулярно поступающие финансовые средства, пусть даже периодическая нехватка наличных денег в обращении и монетные манипуляции подрывали бюджетную политику этого режима. А если эти средства изымались в основном у крестьянства, с давних пор подвергавшегося сильной эксплуатации, то все-таки оно не пережило таких драм, как китайские крестьяне, которые в большей части страны потеряли жизнь и имущество в результате восстания тайпинов (1851–1864) и голода, опустошавшего с тех пор регионы, стихийных бедствий (климата, наводнений), пришедших на смену людскому безумию.

Итак, «просвещенное правительство» — сама терминология которого подразумевала, что его предшественники не были просвещенными или были менее просвещенными, — должно было все поменять, произведя трансформации на уровне тех, какие в то время потрясали Восточную Азию.

Новая команда объединилась прежде вокруг своего императора, в Киото. Но эта аристократическая и романтическая столица тысячного года, дворцы которой тянулись в полусотне километров от ближайшего порта (Осаки), оказалась очень труднодоступной для путешественников из-за рубежа. Иначе дело обстояло с Эдо, расположенным в глубине приветливой бухты, которая была широко открыта уже не на Внутреннее море, как Осака, а на Тихий океан. Таким образом, Эдо, бывший лен сёгунов Токугава, остался столицей и получил в данном случае новое название, которое носит до сих пор, — Токио, «восточная столица».

Однако прежде чем окончательно поселить там императора, группа, окружавшая суверена и фактически в значительной мере управлявшая вместо него, сочла за благо впервые показать государя народу. Точней, речь игла о том, чтобы отправить его путешествовать в паланкине по стране: даже если подданные не видели его лично, они могли, смотря на паланкин, ощущать августейшее присутствие — практика, о которой в тогдашней Японии никто не имел ни малейшего представления. Император изначально был чем-то далеким, приблизиться к которому простые смертные никогда и не мечтали, существом другой природы. Именно этот образ бездействующего затворника — который создавали одежды и поведение — реформаторы считали важным изменить: в европейском представлении хороший суверен должен быть мужественным и гордо носить во время мира жезл правосудия, а во время войны — воинский меч.