Чтение онлайн

Матери пора прекратить — в этих условиях — блистать ореолом супруги с левой руки и богатой дамы, а тебе пора вести себя сдержанней, чем ты это делала последнее время. Надо браться за работу, трудности первых времён непременно образуются - уж мне ли не знать -и вести себя умно и спокойно. Ничего с вами плохого не случится. Всё утрясётся. А нос вешать нечего, не такие твои годы, да и человек ты внутренне не слабый, держись, крепись, веди себя спокойно и достойно - и скоро будешь дома. Всякие выпадения из правил внутреннего распорядка, фанфаронады и прочие штучки только исковеркают тебе жизнь, а она только начинается и вся впереди. Надо скорей выбираться на волю, доучиваться, работать и решать своё будущее здраво, по-взрослому, и на воле, а не из лагеря. А главное — самой, своим умом. Хватит уж чужих умов! Я очень люблю тебя, Малыш, верю в тебя, и ты можешь мне верить. Будь умницей, не делай ничего опрометчиво.

Передай матери, что конфисковано не только всё имущество, но все её деньги личные, все гонорары во всех издательствах; дома живут на тощий Митькин заработок и Полину пенсию. Людей, помогающих вам, гораздо меньше, чем мать, возможно, рассчитывает, и все они материально достаточно слабосильны. У меня в работе больше перерывов, чем переводов, проработала 4 мес<яца>, не вставая с места, в надежде на деньги к лету — результат: договора по изд<атель-ст>ву перезаключили, скинули по 3 р. со строчки (осталось 4 р.
– 1 р. за подстрочник - итого 3 р.!) и платить 60% будут... через год, издание перенесли в план след<ующего> года. А я один из активнейших «кормильцев»... А ведь надо что-то подкопить к твоему возвращению, дать тебе встать на ноги. Учитывайте, прошу вас, эти немаловажные обстоятельства, «требуйте» от нас только действительно необходимое, иначе не выдюжим. Итак, Малыш, собери воедино силёнки, волю, сердце, ум — и «жми» к освобождению, к дому; где грустно, где трудно — пусть юмор выручает. Смотри веселее, милый. Вся жизнь впереди! Пиши. Обнимаю вас. <...>

Аля

1 В конце марта 1961 г. О.В, Ивинскую и ее дочь взяли на этап и через 11 пересылок целый месяц везли до лагеря на ст. Потьма (Мордовия), где они содержались вместе с уголовниками. «Первое впечатление от уголовного окружения, среди которого предстояло находиться годами, - было шоковым», - пишет

И.И. Емельянова (см.: ЭфронА. Жизнь есть животное полосатое. М., 2004. С. 80).

И. Г. Эренбургу

5 мая 1961

Дорогой Илья Григорьевич! Как кретинка, прособиралась целую вечность, чтобы написать Вам — ожидая «свободного времени», которое давным-давно не существует в природе, и ясной головы, которая вполне очевидно не собирается вернуться на мои плечи и заменить тот дырявый котелок, который служит мне «вместо». Скажу лишь одно: все эти годы Париж был для меня прочтённой и поставленной на полку книгой. А Ваши воспоминания1 заставили меня грустить о нём, о том, что я никогда больше не встречусь с этим городом-другом, стерли подведённый жизнью итог магической силой настоящего искусства, когда перестаёшь сознавать, что, как, зачем написано, а просто оказываешься сам в книге, и книга уже не книга, а сплошное «воскресение» из мёртвых, прошедших, ушедших, без вести пропавших, вечных. Мне много и хорошо хотелось сказать Вам, и будь я проклята, если этого не сделаю! А пока только скажу Вам спасибо за воскрешённых людей, годы, города. Мне ли не знать, какой тяжёлый труд — воспоминание, вспоминание, когда уже целым поколениям те времена - то время - только спелёнутый условными толкованиями последующих дней - Лазарь2.

Кстати — Вы не из добрых писателей, Вы из злых (и Толстой из злых), так вот, когда злой писатель пишет так добро, как Вы в воспоминаниях, то этому добру, этой доброте цены нет; когда эта доброта, пронизывая все скорлупы, добирается до незащищённой сути людей, действий, событий, пейзажей, до души всего и тем самым и до читательской — это чудо! (как смерть Пети Ростова у Толстого и иногда бунинские глубочайшие просветления). Крепко обнимаю Вас, мой самый злой, мой самый добрый, мой самый старый друг. — Я как-нб. разыщу то, что записано мною о Вас в моих детских дневниках3, к<отор>ые случайно сохранились, - это тронет Вас и позабавит.

Теперь — относительно той части воспоминаний, что о маме — я жалею, что тогда, у Вас, не читала, а глотала, торопясь и нацелясь именно на маму. А теперь, перечитывая, увидела, что об отце сказано не так и недостаточно. Дорогой Илья Григорьевич, если есть ещё время и возможность и не слишком поздно «по техническим причинам» для выходящей книги, где-нб., в конце какого-нб. абзаца, чтобы не ломать набор, уравновесьте этот образ и эту судьбу - скажите, что Серёжа был не только «мягким, скромным, задумчивым». И не только «белогвардейцем, евразийцем» и «возвращенцем»4. Он был человеком и безукоризненной честности, благородства, стойким и мужественным. Свой белогвардейский юношеский промах он искупил огромной и долгой молчаливой, безвестной, опасной работой на СССР, на Испанию, за к<отор>ую, вернувшись сюда, должен был получить орден Ленина; вместо этого, благодаря (?) тому, что к власти пришел Берия, добивший всё и вся, получил ордер на арест и был расстрелян в самом начале войны (они с мамой погибли почти вместе... «так с тобой и ляжем в гроб — одноколыбельники»5). Об этой стороне отца необходимо хотя бы обмолвиться, и вот почему. Мама своё слово скажет и долго будет его говорить. И сроки не так уж важны для таланта (чего не мог понять Пастернак со своим «Живаго»), и сроки непременно настают, и они длительней человеческих жизней6. Часто именно физическая смерть автора расщепляет атом его таланта для остальных; докучная современникам личность автора больше не мешает его произведениям И мамины «дела» волнуют меня только относительно к сегодняшнему дню, ибо в её завтра я уверена. А вот с отцом и с другими многими всё совсем иначе. С ними умирает их обаяние; их дела, влившись в общее, становятся навсегда безвестными. И поэтому каждое печатное слово особенно важно; только это останется о них будущему. Тем более Ваше слово важно. Сделайте его полнее, это слово, т. к. Вы-то знаете, что не папина мягкость, скромность и задумчивость сроднили его с мамой на всю жизнь — и на всю смерть. Поймите меня правильно, не сочтите назойливой и вмешивающейся не в своё дело, простите, если не так сказано; я бы и так сумела сказать, если бы не спешка и не застарелая усталость, забивающая голову. Впрочем, Вы всё понимаете, поймете и это. Стихотворные цитаты7:

стр. 99, правильно: «Ох ты барская, ты царская моя тоска»8.

стр. 101 «Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя»9.

«Отказываюсь — быть. В Бедламе нелюдей отказываюсь — жить»10.

«Целые царства воркуют вкруг...»11 (а не «вокруг»),

В Базеле не архив М<арины> Ц<ветаевой>, а 2 вещи, к<отор>ые она по цензурным соображениям не хотела везти сюда: «Леб<единый> стан»12 и «Поэма о царской семье»13; м. б., если говорить об архиве, то это ещё привлечёт внимание тамошних «издателей» к Базелю? М. б. сказать, что там незначительная часть архива, или ещё как-нб. иначе?

Мама привезла значительную (а не небольшую, как сказано у Вас) часть архива своего сюда — т. е. большую часть рукописей стихотвор-

ных, прозу напечатанную и выправленную от руки и часть прозаических рукописей, зап<исные> книжки подлинные или переписанные от руки. Большинство этого сохранилось (у меня сейчас) так же, как часть писем к ней — Рильке, Пастернак. Недавно получила её письма к герою поэм «Горы» и «Конца». Вообще архив пополняется, жаль, что так затруднена связь с заграницей — мне бы многое прислали, но как?

Вот и всё пока. Обнимаю Вас, сердечный привет Любови Михайловне. Спасибо за всё.

Ваша Аля

' Речь идет о воспоминаниях И.Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь».

2 См. Ин. 11,44.

3 Записи об И.Г. Эренбурге из своих детских дневников А,С. приводит в воспоминаниях «Страницы былого» (см. Т. III. наст. изд.).

4 Так характеризовал С.Я. Эфрона И.Г. Эренбург в гл. 3, кн. 2 своих воспоминаний.

5 А.С. неточно цитирует вариант 35-36-й строк из посвященного С. Эфрону стих. М. Цветаевой «Как по тем донским боям...» (из кн. «Ремесло»). Правильно: «Так вдвоем и ляжем в гроб: / Одноколыбельники» (ИП-90. С. 677).

6 Об этом см. в письме А.С. к Б.Л. Пастернаку от 28.VIII.1957 г.: «...Написанное тобой и мамой доживет до поколений, которых мы сейчас и угадать-то не можем, и с ними вы будете “на ты"».

7 А.С. указывает страницы по публикации воспоминаний И.Г. Эренбурга в «Новом мире».

8 Строка из стих. 1917 г. «Над церковкой - голубые облака...» (I, 336) из кн. «Лебединый стан» (впервые опубл. в сб. «13 поэтов»; Пг., 1917).

9 Строки из стих. 1913 г. «Идешь, на меня похожий...» (I, 177).

10 Строки из стих. «О слезы на глазах!..» (1939 г. цикл «Стихи к Чехии») (II, 360).

11 Строка из стих. 1921 г. «Сколько их, сколько их ест из рук...», цикл «Хвала Афродите» (II, 63).

12 В 1938 г., перед отъездом в СССР, М. Цветаева, переписав набело неизданную книгу стихов 1917-1920 гг. «Лебединый стан» и поэму 1928-1929 гг. «Перекоп», оставила их на хранение профессору славянской филологии Базельского университета Е.Э. Малер. В настоящее время рукопись находится в библиотеке Базельского университета (Швейцария).