Чтение онлайн

Итак, смысл "нового прочтения" Ф. Фюре и Д. Рише истории Великой французской революции сводится к опровержению ее оценки как революции буржуазной, как рубежа на пути перехода от феодализма к капитализму. Они отрицают решающую роль в революции народных масс, обеспечивших ее победу над контрреволюцией и интервенцией; рассматривают якобинскую диктатуру и якобинство в целом как "время величайших бед"[144], как необоснованный разгул террора и насилия, а не как необходимый, высший этап в развитии революции, в ходе которого она ушла дальше своих непосредственных задач и тем самым обеспечила закрепление своих буржуазных завоеваний.

Подобное "прочтение" истории французской революции стало возможным лишь в результате рассмотрения революционного процесса вне связи с общественно-историческим процессом в целом, в отрыве от структуры французского общества "старого порядка". Видимо, именно этим объясняются в конце концов яростные атаки историков третьего поколения "Анналов" против идеи "глобальной истории" Ф.Броделя. Как мы уже не раз подчеркивали, в основе своей эта идея рациональна, она включает в себя научные представления об обществе в целом. Хотя у Ф. Броделя эта идея и не была последовательно реализована, она, однако, сохранялась как авторская цель, как ориентир дня всей исторической школы "Анналов" и объективно вела к познанию истины. Поэтому по мере наполнения рациональным знанием идея "глобальной истории" становилась все более опасной, подрывающей идеологические основы буржуазного обществоведения. Установление в ходе исторических исследований проявления тесной многосторонней связи экономики, социального строя, политики и идеологии невольно наводило на размышления о закономерностях исторического процесса, о причинах качественных изменений в обществе. Идея "глобальной истории" становится тем более "рискованной", если ее придерживаться при исследовании революционных процессов. Она предполагает необходимость рассмотрения революции в неразрывной связи со всей структурой общества. В этом случае и сама революция с неизбежностью предстанет как проявление кризиса данной структуры.

Вот почему Ф. Фюре решительно выступал в теории против "постулирования наличия целостной структуры "глобального общества" и причин взаимодействия между различными его уровнями" и ратовал за "исчерпывающий перечень и описание частного вида систем". На практике это позволило ему вместе с Д.Рише искусственно обособить "три революции", "концептуализировать и анализировать каждую автономную политическую и идеологическую динамику как таковую"[145], представить их столкновения как непредвиденные случайности, вызвавшие "отклонение" от "нормального" буржуазного течения либеральной революции 1789 г. Действия социальных групп в ходе революции, не будучи обусловленными законами развития общества, с легкостью объясняются Ф.Фюре и Д.Рише в одном случае мифическими представлениями, в другом — психологией толпы. Разумеется, при этом не остается никаких оснований для того, чтобы назьюать французскую революцию буржуазной, смотреть на нее как на важный рубеж в истории страны, как на разрез "старое—новое"[146]. Само понятие "буржуазная революция" стало для Ф.Фюре "мифом", "метафизическим чудовищем"[147]. Нет нужды прибегать и к понятию исторической необходимости; оно рассматривается Ф.Фюре как одно из проявлений "финалистской философии" и "религии прогресса"[148]. В любом предшествующем событии, считают Ф. Фюре и Д. Рише, будь оно даже случайным, всегда можно попытаться отыскать смысл настоящего и будущего. Так они снова водворяют в историю иррационализм и случайность.

Очевидна и политическая направленность работы Ф.Фюре и Д.Рише. В ней не просто противопоставляется реформистский путь развития общества - революционному, что давно уже стало нормой для всей буржуазной историографии. В условиях нарастания массовых революционных движений, нарушающих "нормальное" функционирование буржуазного строя, Ф. Фюре и Д. Рише продемонстрировали способность этой историографии выполнять "вахтенные" функции. На это ее качество обратил внимание еще Ж. Лефевр. Уместно задать вопрос,—писал он в 1956 г.,— почему интерпретация революции или, скорее, некоторых революций как мифа встречает одобрение. Не приходится сомневаться в том, что это отражает идеологическую эволюцию господствующего класса под влиянием демократического натиска, и главное натиска русской революции; чувствуя себя в опасности, он отрекается от восстания предков, обеспечивших ему преобладание, потому что видит в нем опасный прецедент"[149]. Сегодня атаки ведутся уже не только на некоторые из революций. Стратегия буржуазной историографии состоит в том, чтобы вообще изгнать "демона революции" из сознания людей.

Хотя работа Ф.Фюре и Д.Рише направлена непосредственно против Великой французской революции, в ней преследуются более широкие цели. По их конструкциям, любое вмешательство масс в осуществление буржуазного проекта сверху бесполезно. Оно способно лишь затормозить реформаторскую деятельность просвещенных верхов и принести вред обществу в виде разрушений, необоснованного насилия и ненужных жертв. В конечном же счете буржуазия всегда останется абсолютной госпожой своей судьбы, поскольку только ей принадлежит видение будущего человечества. Таков антикоммунистический подтекст работы Ф.Фюре и Д.Рише "Революция". Есть в этой работе и прямые выпады против первой в мире социалистической революции. В отличие от "ясновидящей" французской буржуазии 1789 г., которая "знала историю, которую она делала", большевики изображаются здесь "утопистами" и утверждается, что практика построения реального социализма оказалась якобы прямой противоположностью их "утопиям"[150]. Подобные разглагольствования звучат как предостережение всем, кто намерен связать свою судьбу с социалистическим будущим человечества.

Ретроградные выступления Ф. Фюре и Д. Рише и других современных историков "Анналов" вполне естественно влились в общее русло антикоммунистической пропаганды. В условиях усиления антикоммунизма и антисоветизма, которым характеризуется современная идеологическая обстановка во Франции, подобные выступления не остались бесследными. Прежде всего их активно поддержали так называемые "новые философы". Эта группа "разочарованных детей 1968 года" получила в последнее время широкую известность. "Новые философы" достаточно продуктивны [151], их охотно печатают ведущие издательства, о них пишут статьи, с ними проводят телевстречи, отдельные их работы уже переведены на многие языки.

Большинство "новых философов" принимало участие в событиях 1968 г. во Франции, исповедуя в те дни гошистские идеи, представлявшие собой смесь маоистско-троцкистских и экзистенциалистских установок, анархизма и пр. Неуспех "молодежного бунта" привел "новых философов" к пессимистическому выводу, что революция вообще невозможна, что мир всегда строился и будет строиться на зле и насилии, подавлении личности. В доказательстве этой идеи "новые философы" усмотрели свою главную задачу.

Для обоснования своей точки зрения они обратились к современным буржуазным наукам об обществе и без особого труда нашли в ней достаточно обширный материал, созвучный их настроению. В целях доказательства того, что общественное бытие не несет в себе зерна перемен, "новые философы" активно, но вульгаризаторски использовали структуралистский метод, в результате чего была выработана категория maître, которой дается широкое толкование: это прежде всего "власть", а также "государство", "идеология", одним словом, все то, что, по их мнению, фатально противостоит индивиду и подавляет его. Помимо собственно философского обоснования этой концепции они довольно широко используют идеи, сформировавшиеся во французской буржуазной историографии и направленные против марксистского учения о социальной революции.

Так, например, А. Глюксманн — наиболее заметная фигура среди "новых философов "-прибегает порой к прямому пересказыванию "реинтерпретации" Ф.Фюре и Д.Рише истории Великой французской революции. Разделяя полностью позиции современных "анналовцев" по узловым пунктам этой проблемы, А. Глюксманн особо выделяет те их положения, которые дают ему возможность сделать "философские обобщения" в том плане, что еще в период французской революции правительства научились осуществлять "революционные реквизиции", "размахивать косой уравнительства", "бороться с эгоизмом масс" и что все это привело лишь к "борьбе всех против всех при недоверии и эгоизме каждого"[152], что "террор со стороны государства революционизирует общество, а общество революционизирует само себя"[153],-все это, вместе взятое, и есть "вечный момент революции"[154], который определяет собой ее перманентную безысходность. По мнению А. Глюксманна, независимо от того, какая "политическая группа" приходит в тот или иной исторический момент к власти, ей всегда противостоит некий слой общества, который он нарекает "плебсом". Таким образом, общество постоянно разделено на "руководителей" и "руководимых" (gouverneurs — gouvernés) и извечное насилие (maître) сохраняется [155]. Первое свое историческое воплощение, по Глюксманну, "плебс" нашел в лице "европейского крестьянина", но "плебс" продолжает существовать и поныне. Правда, А. Глюксманн делает здесь существенное уточнение: в настоящее время эта дихотомия ("власть - плебс") присуща уже не только обществу, но и каждой личности в отдельности, в каждом индивиде есть нечто от "власти" и одновременно от "плебса"; этот трагизм бытия выражается в том, что человек, следуя внешним установлениям, является "слепком" власти, когда же он ставит себя в оппозицию последней, то в нем проявляется нечто от "плебса"[156]. Подобный абстрактный, внеклассовый подход позволяет "новым философам" утверждать, что человеческое бытие всегда однокачественно там, где существует "власть", т.е. и при капитализме, и при социализме [157].

Примерно на тех же позициях по проблемам революции стоит другой "новый философ"— Бернар-Анри Леви. Так же исходя из идеи неизменности бытия, он поставил своей задачей опровергнуть концепцию "оптимистического прогрессизма" и доказать, что "мир не меняется и не изменится к лучшему", так как maître - у Леви в этой роли выступает "князь" (prince) - есть "фатальность, подчиняющая историю своему закону"[158].

Таким образом, по мнению "новых философов", бытие maitre по своей природе объективно, независимо от действий людей. Приобретая мистический облик, maître является как некий Рок, радикальное Зло, что не дает никакой надежды на перемены. Основная функция этой категории вполне ясна— доказать неизменность общественного бытия. И если буржуазные историки проводят эту идею, лишая человеческое общество объективных закономерностей развития, то "новые философы" превращают "неизменность" в Рок, стоящий над материальным бытием в форме Идеи.

У Ф. Фюре нашлись последователи не только среди философов, но и среди историков. Одним из них стал М.Ферро, который считает себя самым крупным во Франции специалистом по истории революции 1917 г. в России.

М. Ферро занимает видное место в "Анналах". Он является одним из директоров журнала, осуществляет руководство Центром по исследованию проблем СССР и славянских стран Школы высших исследований в области социальных наук. Кроме того, он активно сотрудничает в газете "Монд" и на телевидении, выступая в качестве наиболее авторитетного буржуазного "советолога". В сфере исторической науки наибольшую известность М.Ферро принесли два тома его работы под общим названием "Революция 1917 года"[159]. Первый из них — "Свержение царизма и истоки Октября"—вышел в 1967 г., второй—"Октябрь: рождение одного общества"—в 1976 г. В том же 1976 г. М.Ферро защитил эту работу в качестве докторской диссертации в Сорбонне.

Прежде чем дать этой работе характеристику по существу, отметим, что в ней отчетливо просматриваются некоторые тенденции новейшей буржуазной историографии Октябрьской революции в целом [160]. В первую очередь это касается проблематики публикаций. Современные буржуазные историки стали уделять внимание таким аспектам социалистической революции в России, которые раньше буржуазная историография игнорировала. Во многих публикациях по истории Октября [161] иногда целые разделы посвящаются таким вопросам, как содержание и характер первых декретов Советской власти, в них анализируются устремления различных социальных групп, классов, мотивы их действий, программные положения политических партий в России накануне и в ходе Октябрьской революции. Десятки и сотни страниц в книгах по истории Октября отводятся на "освещение" вопросов о Советах, рабочем контроле, профсоюзах, численности и составе рабочего класса, об экономических и политических предпосылках революции, о ее результатах.