Чтение онлайн

— Джанни, — произнес наконец Альчесте, который, будучи погружен в свои мысли, пропустил всю эту сцену, — если хочешь побродить еще — отправляйся один; я зайду вон в тот дом, выпью кружку воды и вернусь домой.

Но Джанни был уже так далеко, что ничего не слышал. Горя желанием отомстить за свой позор, виновником которого был Бурраска, он с гиканьем и свистом гнался за собакой. Так и не настигнув ее, он выстрелил вдогонку, но, к счастью, промазал.

В половине первого ночи отец Альчесте с озабоченным видом постучался к своему близкому другу синьору Кавальере; служанка ответила, что хозяина нет. Тогда он спросил, дома ли синьорина Джиневра.

— Она больна и лежит.

— А могу я видеть синьору Ирену?

— Она у синьорины Джиневры, там, наверху, и лучше ее не беспокоить.

— Хорошо. Я зайду еще раз попозже.

А в это самое время синьор Кавальере, аккуратнейшим образом упаковав в плетеную корзиночку комок земли с сохранившимся на нем пометом, шествовал к местному почтарю. Войдя в дом, он строжайше наказал передать эту корзиночку в собственные руки лицу, коему эта корзиночка предназначалась: улица такая-то, второй этаж, направо.

— Прошу исполнить все в точности.

— Не извольте беспокоиться, ваша милость.

К часу ночи все население городка было уже в курсе того, что произошло. Служанка синьора Кавальере по секрету, через открытое окно, выложила все садовнице; садовница, как на исповеди, передала мужу; а тот уже через десять минут вполголоса делился тайной с завсегдатаями мастерской сапожника Нардини, которая, как нарочно, было более обычного набита озябшими бездельниками. Рассевшись вокруг медной жаровни, они жадно внимали рассказу, примешивая к нему клубы густого дыма и сопение непрочищенных трубок.

Отсюда-то все и пошло; четверть часа спустя в городке не было живой души, начиная от хромого Лаккие и кончая синдако, от Мелевицца до синьора Пьовано, которая не приняла бы в этом деле самого горячего участия.

Как кстати подвернулось это событие для изнывавших от скуки обитателей! Вот уже пять или шесть дней, как они не знали, куда себя деть. Правда, недели три назад был тут вожатый с медведем; но об этом уже столько болтали, столько раз швыряли друг в друга учебниками естественной истории, столько спорили и у каноника, и у аптекаря, и у Ченчино-табачника, что все были сыты этим медведем по горло. Да, в сущности, и весь год выдался на редкость серый. Что еще вспомнить? Увы, нечего или почти нечего! Пожалуй, только легкий скандальчик у приезжих дачников с собственным сыном из-за дочери мясника, с которой тот спутался; ну, допустим, сегодняшняя пустяковая драка во время репетиции оркестра… А что еще? Ровнехонько ничего! Но сейчас, даст бог, хватит на всех!

В тот достопамятный вечер многие обитатели городка даже не успели докончить свой ужин — так торопились они пойти разузнать все поточнее; а многие даже отказались от партии в карты и фьяско вина, ибо, как объясняли они, дело не терпело отлагательства.

В аптеке после восьми часов вечера уже происходили весьма серьезные события, о чем свидетельствовали головы любопытных, как-то уж слишком тесно прижимавшиеся к окнам; о том, что в аптеке происходило нечто чрезвычайное, свидетельствовало также и то, что сам синьор Пьовано, заслышав доносившийся со стороны ее шум, вышел в туфлях и с неизменной трубкой к кладбищенским воротам, дабы расспросить прохожих и не пропустить ничего важного.

— Уж мне-то не рассказывайте сказки, дорогой аптекарь, я-то видел собственными глазами! — взволнованно говорил синдако, меряя шагами аптечное помещение.

— Он показал мне его, прежде чем нести к почтарю, и я полностью согласен с Кавальере!.. А вы что скажете, маэстро? Вы ведь тоже видели!

Капельмейстер держался противоположного мнения; но, не желая испортить свою репутацию поспешным ответом, сделал вид, будто всецело поглощен кошкой, которая прыгнула ему на колени. Однако подходящего ответа он так и не нашел. Наконец, чтобы хоть как-то выйти из тягостного положения, он невнятно пролепетал:

— Э… да, да! Мне тоже так показалось.

— Тогда я скажу… я вам прямо скажу — это называется быть Янусом, богом войны, тем, что имел разом четыре физиономии [129] , — воскликнул рассвирепевший аптекарь, обнаруживая еще более короткое знакомство с мифологией, чем со всей этой историей. — Да-с, милостивый государь! Именно вы, милостивый государь, десятью минутами раньше с пеной у рта доказывали совсем обратное! Да-с, синьор Янус! Именно так, синьор трубач!

— Будь вы чуть пограмотнее, вы б не обиделись на такой пустяк, — вскинулся, источая яд, маэстро, — но ведь вы… вы просто невежда!

Присутствовавший при этом доктор, который сидел в стороне и втихомолку поглощал привычную порцию сухого алеатико [130] , не выдержал.

— Браво! — завопил он, обращаясь к маэстро, супругу коего пользовал даже в тех случаях, когда она была совсем здорова. — Браво!

— Ах, так, значит и вы заодно с этим проходимцем! — окончательно взорвался аптекарь. — Но не воображайте! Все, все знают, что это вы уложили в гроб того несчастного из Казе Россе, а потом пустили слушок, что, мол, я перепутал рецепт… Лучше не подходите к стойке, не то разобью эту банку о вашу поганую рожу… А ты, беззубая ведьма, не держи меня!

Последние слова уже целиком относились к собственной супруге, которая, вцепившись ему в руку, пронзительно заверещала, когда фаянсовая ступка, с силой пущенная доктором, прорвала сито, висевшее на стене, и с грохотом треснулась об пол. Выразив подобным образом свое негодование, доктор исчез за дверью, предварительно бросив: «Ухожу, чтобы не унизить себя!»

Но и за пределами дома любопытные уже успели разбиться на партии. И потому, едва доктор появился на пороге, как раздался оглушительный свист по крайней мере дюжины собравшихся; другая дюжина встретила его столь же горячими аплодисментами и истошными воплями: «Браво!» Аптекарь, вылетевший на крыльцо вслед за доктором, орал так, что слышно было на целую милю:

— Ничего, мы еще найдем управу на такого прохвоста! В суд! Завтра же… сегодня… немедленно!.. Заявляю вам всем, синьоры! Всем, всем! Бедняга из Казе Росс…

Но он не закончил, ибо подоспевший синдако заткнул ему рот ладонью и пинком под зад водворил его в аптеку.

Вскоре на пороге снова появился синдако, а за ним, тише воды, ниже травы, капельмейстер.

— Подумать только! Оказывается, есть люди, которые готовы после ужина… — залебезил было маэстро.

— Мне уже известно, что вы вдобавок ко всему еще и клеветник!..

— Но, ваша милость…

— Хватит! И будьте уверены, что незаслуженное доверие, которое благоволит оказывать мне его величество, я сумею обратить на общее благо! Пока что можете считать себя свободным. Идите! Дорогу домой я найду без провожатых!

И, преисполненный сознания своего высокого долга, синдако торжественно удалился. Раздосадованному капельмейстеру ничего не оставалось делать, как последовать этому примеру и отправиться домой, где той же ночью суждено было разыграться весьма постыдным событиям, как о том свидетельствовали соседи снизу, слышавшие после полуночи какой-то невообразимый грохот и ужасающие вопли синьоры Джузеппины, женщины и без того несчастной.