Чтение онлайн

Однако, уходя немного в сторону от повествования — рука, кстати, уже немного устала писать. И да, почему бы мне об этом не написать? В конце концов, это не мемуары для печати, а дневник. Короче, да. Уходя немного в сторону, хочу сказать еще пару слов обо мне. Я был с радостью готов отправиться в Норвегию. Почему? Причина была проста. У меня никого не было. Родители разбились в автокатастрофе, когда мне было девять. Так я стал жить у бабушки с дедушкой с материнской стороны. Родители папы умерли задолго до моего рождения. Во время учебы в школе у меня появилась девчонка, Мила. "Что, Мила?" — спросите, наверно, вы. А я отвечу — да, Мила, и она, кстати, была очень милой. Честно говоря, за исключением моих братьев по оружию, сидящих со мной в этой тюрьме, она — лучшее, что со мной случалось. Скажу больше: я очень ее любил. Вы, конечно, тут же мне ответите, что никакой любви в школе быть не может, и вообще — надо пожить вместе сначала года два, а потом уже станет ясно, любишь ты или не любишь. Конечно, часть правды в этом есть. Но видите ли, какое дело, любовь — штука такая, неизведанная. Я очень любил Милу. Влюбленность или жажда тела — это совсем другое, это отличимо от любви. А я ее любил. И она любила меня. И мы оба это знали. Хотели съехаться, когда нам стукнет по восемнадцать. Стоит также сказать, что не удалось. В последний год учебы, а мы учились с ней в параллельных классах, на юге начал орудовать маньяк-педофил, которому в дальнейшем дали прозвище — будь он проклят — Стиратель. Вам, конечно, не сложно догадаться, что было дальше. Вам не сложно, а у меня сердце сжимается. Пишу в этот чертов блокнот, переживший самое разное дерьмо на свете, а сердце до сих пор сжимается.

Он изнасиловал Милу и убил. Так я умер второй раз в жизни. Первый раз был тогда, когда умерли родители. Теперь же я умер снова, но теперь будучи в осознанном возрасте. Так началась моя первая депрессия во взрослой жизни. Со временем, конечно, стало легче. Но правда в том, что некоторые вещи будут с нами до конца, пускай, возможно, они и перестанут приносить нам боль. Этот же эпизод всегда будет меня колоть. Я знаю это. Знаю, потому что по-другому быть не может.

Стиратель скрылся. Абсолютно никаких следов и зацепок не обнаружилось. По-началу я хотел найти его, но, думаю, вы и сами понимаете, как глупо и опрометчиво это было бы. Семнадцатилетний парень ищет убийцу-педофила, способного, наверное, разобрать его на мелкие кусочки. Так или иначе, искать его я не стал, хотя сейчас с радостью бы попытался. Бабушка и дедушка отговорили и помогли оправиться. А насчет него — как мне известно, ублюдка так и не нашли. Но я уверен, что рано или поздно он заплатит за свои преступления.

Так я и попал в армию. От этого бабуля с дедулей отговорить меня уже не смогли. Да и было это не особо в их полномочиях. Студентом я не был, здоровье было хорошее, вот и пришла повестка. И я с некоторым облегчением ушел.

Именно в Норвегии я познакомился с теми, кого сейчас могу назвать своими друзьями. Многие из них погибли — погибли горько и ужасно, но это ведь война, и иначе на ней не бывает. С некоторыми вещами человеку нужно просто смирится. Другое дело, что часто человек этого сделать не может.

В Норвегии мы попытались нейтрализовать Иокира Мейгбуна, одну из ключевых фигур в этой стране. Он руководил определенной частью фронта и моря, поставляя с суши в море съестное и боеприпасы, в том числе на какой-то остров, до которого мы так и не добрались. Почему? Это уже история мутная, сам не знаю. Нас вообще взяли в плен, и не единожды. А сам Иокир Мейгбун, кстати говоря, сидит сейчас здесь, в этой самой тюрьме, где я все это пишу.

После того, как наши с союзниками и членами норвежского сопротивления взяли страну, мы отправились во Францию. Задачей было не дать нацистам выпустить в небо ядерные боеголовки. Мейгбун находился там же. У нас не было главной целью его устранить, но если бы такая возможность представилась, руководство против бы не было. Не удалось и здесь — с горем пополам мы вывели из строя ядерный арсенал в Париже, но Мейгбун снова нас обставил, хотя и сам получил сполна: тут хорошо сработал Штиль, мой лучший друг. Он избил нациста и, возможно, мог его даже убить, но не удалось. К тому пришли на помощь, и он снова скрылся.

А потом мы отправились в Италию, на Сицилию. Было немного тяжело, но именно немного, потому что недалеко было добираться, но мы справились и провели, вроде как, вполне успешную операцию. Честно говоря, я здорово ей горжусь, хотя ее финал и привел нас сюда. Мы взорвали склад с боеприпасами в центре одного итальянского города, устроили переполох на его границе и пробрались в резиденцию Мейгбуна. В этот раз главной целью была его полная ликвидация. И мы почти справились — почти что. Возможно, мы и не выбрались бы оттуда живыми, убей мы ублюдка, но возможно так было бы даже лучше. В любом случае, в дело неожиданно ввязались малайцы. Они подорвали особняк и забрали всех нас, кроме одной девушки-норвежки, и Мейгбуна на вертолете и увезли в ЕМГ. В этом заключается одна из проблем — проблем ли? — изолированных и закрытых от чужаков стран. Никто не знает, что внутри этой страны происходит, а еще никому неизвестно, что на уме у ее руководства. Так мы оказались в "Желтых камнях". Поначалу нас пытали, что-то выпрашивали, потом перестали. Продолжали пытать только Ветрогона, нашего капитана, и самого Мейгбуна, сидевшего, как и Кэп, изолированно от всех остальных. Довольно скоро мы ощутили все прелести тюремной жизни. Хотите верьте, хотите нет, а она оказалась нелегкой. Хотя, думаю, если сравнивать с событиями в Норвегии, она была абсолютными цветочками.

Так или иначе, в тюрьме имелся — имеется — свой бойцовский клуб. И мы среди тех, кто дерётся в нем. Деремся каждую субботу или через неделю. Иногда, если нас сильно побили, то отдыхаем дольше. Это что-то вроде местной закалки и развлечения одновременно. Поначалу немного напрягало, а затем перестало. На ринг поднимаешься будто к себе домой. Но оно, наверное, так и работает.

Единственное, что не дает мне покоя, это Костя и Мейгбун, сидящие в соседних друг от друга камерах. Мы все хотим убить его, но они расположены так близко, а нацист, крути не крути, все-таки опасен. В безопасности ли он? Знаете... Господи. Так пишу, будто кто-то это прочитает... Впрочем, какая разница? Я скажу как маленькая девочка, но я очень люблю своих друзей и беспокоюсь за каждого. После смерти Вереска, одного из них, в душе поселилась какая-то депрессия, которая никак не хочет уходить. Он был хорошим парнем, пусть мы и не очень много времени провели вместе — точнее много, но не столько, сколько, например, с Петровичем. В любом случае, это неважно. Он мертв, мне от этого плохо, вот и все. Тяжело, когда умирают те, кто тебе дорог, но что еще остается делать? "Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом — ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем". Я люблю своих друзей, вот что знаю наверняка. Я бы жизнь за них отдал, если потребуется.

Хорнет положил блокнот и ручку рядом. Немного размял руки. Затем встал и прогулялся туда-сюда по камере. За время письма в тюрьме успело посветлеть — дело близилось к подъему. Вернувшись к окну, он подтянулся на железных прутьях и посмотрел наружу. Солнце горело над океанской гладью в туманной дымке, отражаясь немного блеклым светом на синих волнах. Разведчик улыбнулся. Хоть что-то в тюрьме может быть хорошее, например возможность наблюдать рассвет. Особенно над тропиками.

Чтобы начать спасать мир, надо спасать каждого человека по отдельности, одного за другим, спасать всех — это романтизм или политика.

Чарльз Буковски

Маленькая девочка, лежа на пожелтевшей траве, смотрела на звезды. Звезды были яркие и белые, а небо, несмотря на опустившуюся на мир ночь, все равно оставалось немного синим. Поэтому девочка видела не только звезды, но и горы с холмами, раскинувшиеся вокруг. Деревья, стоящие на них твердо и непоколебимо, были ярких красных и желтых цветов, что было видно даже в темноте, и даже в темноте это являлось красивым. Дул ветер, но это был приятный ветерок, пускай и прохладный — такой бывает обычно в апреле, ближе к маю, или в середине сентября. Но девочку не волновал ветер. Точнее, конечно, волновал, но он не беспокоил ее: ветер был ей другом, как и звезды, улегшиеся на небесном покрове. Возможно, можно было сказать, что они легли спать. Но разве звезды когда-нибудь засыпают? "Наверное, ближе к утру, — подумала она. — Ведь они работают всю ночь, даже тогда, когда приходят тучи. Просто этого не видно".

Через некоторое время рядом оказался папа. Глянув на дочь из-за ровных и прямых бровей, он лег рядом, не касаясь ее, и тоже стал смотреть на звезды.

— Папа, звезды когда-нибудь спят? — спросила она звонким и мягким голосом. Волосы у девочки были каштановые и вьющиеся.

— Конечно.

— Когда приходит утро?

— Да, детка. Ведь они светят всю ночь, чтобы освещать путникам дорогу.

— Но ведь люди ночью спят.

— Разве?

Дочка посмотрела на отца.

— Да, солнышко, — он глянул на нее. — Обычно люди спят. Большинство. Но понимаешь, есть и те, кто не спит. Таким людям не до сна: они идут своей дорогой и днем, и ночью, и дорогу поочередно освещают им и солнце, и луна, и звезды.

— Но почему они не могут идти как все? Почему у людей бывает другая дорога? — девочка прижалась к отцу и посмотрела на него большими, зелёными глазами, а отец на нее глянул точно такими же.

— Этого никто не знает, малышка. Даже я. Просто так случается: их ждет на улице дождь, а других ждет дома обед. За такими людьми закрывают дверь. Такие люди идут рисковать.

Отец задумчиво замолчал и дочка тоже.

— Это тоже какая-то хорошая песня?

Мужчина кивнул.

— Да, детка. Да.

А затем снова наступила тишина, и только звезды мерцали двум людям, улегшимся перед ними. Деревья, переодевшиеся в осенние наряды шелестели, словно о чем-то переговариваясь друг с другом — ветер витал между ними, а затем направился к отцу и дочери, холодно, но будто заботливо коснувшись их. Отец сел.

— Нам пора домой, детка.

— К дедушке?

— К дедушке.

— А вы с мамой сделаете мне тот чай с медом?

— Сделаем.

Девочка встала, и отец поднял ее на руки. Они направились вниз по склону.