Чтение онлайн

Вандеи белое вино.

Прибой. Копыта. Ветер. Скалы.

(бутылка – как веретено

судьбы...)

Даль. Дым. Колокола.

И – недопитые бокалы

На хрусткой белизне стола.

Тут все смешались, всё смешалось:

Вандеи белые кресты

Струят пронзительную жалость.

И пусть мундиры, сёдла, рвань,

Герои, нищие, злодеи,

Знамен и кринолинов ткань,

Трехцветки, лилии,

путь в Бретань,

Любовь и пудреная пьянь

Смешались на песках Вандеи –

Сквозь два столетья не видны

В траве зелёные бутылки,

Но черных водорослей ухмылки

По берегу развезены.

Роса и кровь давным-давно

Ушли в песок... Одно осталось –

Пронзительное, словно жалость,

Вандеи белое вино.

Развалясь, задыхаясь, старея,

День лежит у холмов на плечах.

Возвышается Синьория

Как пожарная каланча.

Тяжелы её флагов полотна,

Высока сетка окон пчелиных,

Зноем дышит ирис болотный

Над чернейшей бронзой Челлини.

У времен – своя картотека,

У истории – свои качели.

Черный привкус ХХ века

У иронии Макиавелли...

В пыльный полдень гляди с Понто Веккио

Как ползут желтоватые воды.

Одиночество человека

Есть последняя степень свободы.

Разморённый скукой и ленью,

Просиди хоть весь день на ступенях

В переулке у дома Данте –

Не дождёшься его возвращенья...

День уйдёт. Будет вечер длинный.

Окружат тебя жаром стены.

Резкий бег облаков старинных,

Перепутав лунные тени,

Превратит дома в гобелены,

Бесконечно сменяя картины...

Почему же ты сел на ступени

В переулке у дома Данте?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

У Челлини – чеканке учиться,

У Макиавелли – как издеваться,

А у этого флорентийца

Научиться не возвращаться...

Не на краю света,

Так на краю века

Как, перейдя Лету,

Войти в с в о ю реку?

Войти в неё дважды,

Порвав судьбы петли?

Да разве так важно,

Теченье есть, нет ли?

Коцит ли то, Стикс ли –

Различий тут нету:

Чуть ли не все стихли,

Не перейдя Лету.

И кто кому снится –

Кого ты тут встретишь

На берегу Стикса?

Одних, других, третьих...

Пенсионер важный,

Харон сосёт водку,

И напрокат даже

Тебе не даст лодку.

А вброд рискнуть – кануть.

Жди, соловей, лета,

Пока Сизиф камнем

Не запрудит Лету,

Внеся свою лепту,

Входя в свою реку –

И на краю света,

И на краю века.

На развалинах Вавилона

Бородатые львы остались.

За спиною льва – не колонна –

Указующий в небо палец –

Беспричинно и беспардонно

Он опять начинает гаммы

А на небе – тёмные ямы –

Серых туч лохматые лона...

И под гаммы танцуют устало,

Разыгравшиеся старухи,

На шершавой бумаге журналов

Откормив клыкастые слухи

Для своих лысогорских балов.

В жирных пятнах любая страница

Осыпающихся кварталов,

Но пока позолота им снится,

Завернулись в обрывки журналов

И слова и чёрствая пицца,

И танцующие непристойно

Серых туч лохматые лона...

Бородатые львы спокойны

На развалинах Вавилона.

В лилово - белом ртутном свете,

Прозрачнее чем мотыльки

Качаются в газонах эти

Немыслимые табаки.

В ночи июльской, терпкой, спелой

Их юбки – острою звездой –

Смешались с легким платьем, с телом,

С порывом ветра, с резедой...

И рядом с женщиной случайной

На эскалаторе ночном

Ноздрями тронешь запах тайны,

Которой не заметишь днём.

Я. Гордину

Вызывает безумную жалость

То, что жизнью когда-то считалось:

Парапеты, огни, мостовая,

В переулках поспешность объятий,

Эти ржавые скрипы трамвая

И кресты кораблей на закате...

Вызывает нелепую жалость

Этот новенький крест над собором,

Эти сборища, сборнички, сборы,

И заклеенные заборы

У метро – что ещё не распалось.

И ещё – бесполезная жалость

К тёмным сводам стеклянных вокзалов,

К тем прохожим, теряющим тени.

К одичанию их сновидений,

От которых на стенках осталась

Память кухонных в-гости-хождений...

И когда непонятным укором

По плащу шебуршит осторожно

Мелкий дождь ежедневного вздора –

Быть прохожим почти невозможно:

Так храбрится он, ветер осенний,

Так нелепо, отважно, несложно

Как с фасада подкрашенный город...

И прожектор подсветкою ложной

Разукрасит его, обесценит,

Перепутав прологи с финалами,

Бросит вниз на колючие тени

Фонарей, отражённых каналами.

В городских садах с цветниками,