Чтение онлайн

В России стали мало читать,

А книги читать — не бабки качать...

— Что вы больше всего цените в людях?

— Доброту... Я учился в школе, когда шла война. И мы, мальчишки, худющие, голодные — школа-то была только мальчиковая, — ходили на Волгу, вытягивали из воды бревна, сушили их и пилили на дрова. Чтобы не мерзли зимой люди. Тягостная атмосфера войны, и при этом всюду была разлита удивительная доброта. Царила круговая порука доброты.

Сергей, мамин младший брат, был старше меня всего на четыре года, и я считал его своим старшим братом. Он ушел добровольцем на фронт и погиб под Орлом. Как сейчас помню: к нам пришла похоронка, мама сидела и плакала, я тоже ревел... И вдруг в наш маленький деревянный домик входит весь мой класс! Пятнадцать или двадцать четырнадцатилетних мальчишек. Голод был дикий. Триста граммов мокрого хлеба с мякиной по карточкам — и все! А нам тогда давали в школе булочку и стакан сладкого чая. Мы занятий, наверное, не пропускали еще и потому, что могли съесть эту заветную булочку. И — представь себе! — все пацаны положили перед моей мамой на стол свои булочки и отошли в сторону. Отдали самое дорогое, что у них только было, и лишь одно слово сказали: «Держитесь!»

Страну, где ты такое пережил, покинуть нельзя. Не так давно я в который раз от кого-то услышал, что Дементьев уехал жить в Израиль. Какая чушь! Я никогда не покину Россию, я за нее в ответе, за эту землю. Я никогда не был и не стану предателем, ведь уйти — это предать самого себя:

Все — суета, и только жизнь —

превыше,

Когда она достойна и чиста.

И кто-то в ней уже на финиш вышел,

А чья-то жизнь лишь только начата.

Все суета: престижный чин и кресла...

Пускай другие бьются за металл.

Не занимать бы лишь чужого места,

Не млеть от незаслуженных похвал...

Все суета: и клевета, и зависть,

И неудача в собственной судьбе...

Лишь одного я вечно опасаюсь —

При всех властях не изменять себе.

— Ну а в Израиле все-таки как вы оказались? Честно говоря, для меня стал сенсацией ваш отъезд в Землю обетованную.

— Помнишь, в начале девяностого года я звал тебя идти работать в редакцию «Юности». Ты отказался, предпочел остаться в «Литературке». И оказался прав, получается... Десятого июня девяностого мы праздновали в Дубовом зале Центрального дома литераторов сорок пять лет журнала. Собрались все наши ребята, авторы, члены редколлегии... Выпивали, выступали с речами, пели... И вдруг слово берет бородатый цыганистый парень. Оказалось, что это знаменитый Павел Глоба, астролог и предсказатель. Начал он свой спич за здравие «Юности», а кончил за упокой. Сказал, что в скором времени журнал ждут нешуточные испытания и что через два года я уйду с поста главного редактора.

Вот тебе на! Я, конечно, превратил все в шутку, произнес игривый тост, но на душе кошки скребли: «А вдруг все — правда?» Самое странное было в том, что предсказание Глобы сбылось один к одному в назначенный срок. И в коллективе произошел раскол, и я ушел из «Юности», где проработал главным редактором двенадцать лет. Оказался без работы и без гонораров: когда журналом занимался, писать было некогда, значит, и издавать было мало чего. А потом Эдуард Сагалаев, тогдашний председатель ВГТРК, предложил мне стать тележурналистом: «Поезжай-ка в Израиль! Как классно — поэт в Святой земле. Новые стихи напишешь...»

В общем, и правда: не боги горшки обжигают! Вскоре я стал шефом бюро Российского телевидения в интереснейшем регионе: Израиль, Египет, Иордания. И работа была захватывающей, и люди потрясающие. Израиль сделался моей поистине второй родиной:

И хотя еврейской крови

Нет ни в предках, ни во мне,

Я горжусь своей любовью

К этой избранной стране.

«Пока я боль чужую чувствую...» — так называется мой новый сборник стихов. Так вот, в странах Ближнего Востока, где я работал, я старался пропускать боль людей через себя. Мотался по стране, не боясь подвергать риску съемочную бригаду. Однажды оказались мы в деревне, где незадолго до нашего приезда израильские солдаты расстреляли несколько арабов, и попали прямо на митинг: оголтелая разъяренная толпа! В нашу машину принялись кидать камнями. Мы кричали во весь голос: «Москва! Москва!», но это мало помогало... А в другой раз я оказался на сборище одной экстремистской организации. Несмотря на то что мою машину охраняли четверо полицейских, ее все равно разнесли, а мне сломали три ребра... Смерти я не боюсь. В молодые годы не раз смотрел ей прямо в зрачки и с тех пор превратился в убежденного фаталиста: кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

— Что это: суеверие или вера?

— И то и другое. Отец мой умер в девяносто лет, мама не дожила всего несколько месяцев до этого же возраста... Жизнь дается нам свыше, наше дело распорядиться ею так, чтобы не было стыдно. Я лишь единственный раз дал слабину: пробовал покончить самоубийством. В Калинине, в четырнадцать лет. Бесконечная война, отец в тюрьме, похоронка, изможденная мать и бабушка после инсульта... И голод до звона в ушах! Безнадега кромешная. Я нашел патрон, которых после оккупации у нас было навалом, и вставил его между спиралями электрической плитки. Написал маме прощальное письмо с просьбой о прощении, надел чистую рубаху — надо же: все продумал! — и включил в розетку плитку, подставив под воображаемую траекторию пули грудь. Спас меня случай: бабушка, ушедшая в магазин за пайкой хлеба, неожиданно вернулась. Она открыла своим ключом дверь, и я инстинктивно отпрянул в сторону. Патрон грохнул, пуля пролетела мимо меня и ушла в форточку. Бабушка так ничего и не поняла, а письмо маме я разорвал и никогда ей об этом не рассказывал.

Оглядываюсь назад и ловлю себя на мысли, что по молодости лет я не раз и не два испытывал свою жизнь, чтобы потом жить долго и интересно. И в полынье едва не утонул подо льдом, и под трамвай мальчишкой угодил, когда прыгал на ходу на подножку, и под дулом пистолета уголовника стоял... Страха за себя, любимого, я не испытываю — это мерзкое, парализующее чувство, — больно переживать за близких тебе людей, за дорогое тебе дело, терпящее крах.

— Я читал, что после одного из ваших авторских вечеров в Израиле, куда люди уезжали, увозя с собой как самую сокровенную ценность подшивку «Юности», на вопрос одного из присутствующих, что стало с этим журналом, вы ответили: «Кончилась «Юность»...» А как вы оказались в «Юности»?

— Земляческий рефлекс помог: Борис Николаевич Полевой, классик советской литературы и главный редактор «Юности», был тоже из Калинина. Мы с ним даже в одной школе учились, но с разницей в двадцать лет. Полевой приметил меня как поэта и журналиста, когда мне исполнилось чуть больше двадцати. Следил за мной, помогал по возможности... Мне вообще повезло на учителей. Это и Сергей Наровчатов, и Михаил Луконин, давший мне рекомендацию в Литинститут, и Евгений Долматовский, в поэтическом семинаре которого я занимался... Удивительной была сама атмосфера Института имени Горького. Ведь моими товарищами по учебе были Юлия Друнина и Константин Ваншенкин, Юрий Бондарев и Николай Старшинов... Фронтовики. Я смотрел на них снизу вверх, ибо был моложе их на долгую войну...

Пригласив меня в «Юность», Полевой сразу отдал мне на откуп всю поэзию в журнале. Как первый заместитель главного редактора занимался я и многими другими делами. Как я воспринял предложение Полевого работать с ним? Да как подарок судьбы! Сказочный, невероятный... Можно что угодно говорить про семидесятые годы, но для «Юности» это была пора открытия великолепных литературных талантов:

Скучаю по Советскому Союзу...

Не по тому, что нам держал петлю,

А по тому, что подарил мне Музу

И не сводил всю нашу жизнь к рублю.

Эти стихи я посвятил Нобелевскому лауреату Жоресу Ивановичу Алферову. Не сметь очернять ту эпоху! Старики тогда, в предвоенные годы, не умирали от голода, а дети ездили в пионерские лагеря... Романтика была. Молодежь отправлялась на БАМ не за длинным рублем. Негоже малевать жизнь только черной краской, так пишут только обезьяны.

— А правда ли, что занять пост главного редактора журнала вам помог Евгений Евтушенко?

— Недавно говорил с Женей, который сейчас лечится в Америке. По пути туда он выступил в Киеве. В зале, говорит, было битком. В основном молодежь! «Мы не зря жили, не зря писали», — признался мне Евтушенко. Из Великолепной Пятерки моих друзей-поэтов только он остался в живых. Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Булат Окуджава и он, Женя:

Пять легендарных имен,

Пять гениальных поэтов,

Вышли они из времен

Пушкина, Тютчева, Фета...