Чтение онлайн

— Под промзонами мы понимаем только заводы?

— Разумеется, нет. К ним относится большое количество коммунальных зон и более сложных производств. Например, ТЭЦ. Понятное дело, что, когда мы говорим о реконструкции промзон, речь не всегда идет о полном их выводе из города. Есть, например, завод Хруничева, который занимает колоссальную территорию, но там действительно наукоемкое производство. Его, наоборот, надо развивать, делать полноценный кластер космонавтики. Аналогичный случай — большая площадка у Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева.

Проблема в том, что сегодня не создаются проекты комплексного развития. Нет субъектов планирования, то есть людей или организаций, которые обеспечили бы баланс интересов, подобрали наиболее интересные композиции различных видов использования территории. Мы по-прежнему рассуждаем в категориях монофункций — либо жилье, либо промышленность. Московским девелоперам и уж тем более властям проще осваивать новые территории, чем идти по пути сложных договорных решений.

— Что мешает реорганизации?

— Три главных момента. Первый — наличие собственников и соответственно довольно большие компенсации по выкупу территорий. До тех пор, пока город позиционирует себя как девелопер и сам стремится получать часть прибыли от застройки, очень тяжело будет двигаться в эту сторону. Второй момент — это экология. Промзоны сильно загрязнены. Может показаться, что реактивация почвы неокупаема. Но не обязательно самые зараженные территории застраивать, они вполне могут преобразовываться в парки. Для каждого вида загрязнений существует свой метод рекультивации. Например, хвойные прекрасно справляются с избытком железа в почве.

И третий момент. Сколько бы мы ни застраивали промзоны, но до тех пор, пока люди не почувствуют свое право на участие в делах города, вовлеченность во все процессы его преобразования, пока малые предприятия не начнут пускать на эти территории хотя бы в качестве пионеров в их освоении, новые проекты, не несущие в себе никакой ценности, так и будут представлять собой очень крупные чужеродные новообразования в старом городе.

Мозговед

/ Общество и наука / Exclusive

Профессор Татьяна Черниговская: «Мы стоим на пороге формирования абсолютно новых общественных наук — нейроэкономики, нейроюриспруденции и нейроэтики»

Не секрет, что многим из нас иногда приходилось слышать внутренний голос: дескать, «ты туда не ходи, сюда ходи». Кто-то прислушивается, кто-то — нет. А если разобраться… Во-первых, почему это «туда не ходить»? Во-вторых, с какой стати, собственно, оно ко мне на ты? А в-третьих, кто вообще со мной говорит? На подобные вопросы охотно откликается профессор Татьяна Черниговская, заведующая лабораторией когнитивных исследований Санкт-Петербургского государственного университета. Ее мир — это психо- и нейролингвистика, когнитивная психология, нейронауки, происхождение языка, теория эволюции, искусственный интеллект, развитие и патология языка. Вещи чрезвычайно занятные, но для человека непосвященного звучащие абракадаброй. Вот мы и решили с ее помощью в них разобраться.

— Татьяна Владимировна, изучение мозга — вроде бы неженское дело. Вот если бы сердце или чувства…

— Я не думаю, что серьезные вещи, связанные с логикой, наукой, — это чисто мужское занятие. В ученом мире существует столько сильных специалистов женского пола и столько слабых экспертов-мужчин, что я уверена: здесь гендерные признаки не играют роли. Мозг женщины по своим качествам ничуть не уступает мужскому. Другое дело, что среди женщин меньше ученых из-за социальных причин, потому что мы выходим замуж, рожаем детей и это требует времени, то есть у нас заведомо более трудная задача. Тогда как мужчины могут больше посвящать себя работе.

— Как вы угодили в науку?

— Мое основное образование — лингвистика. Я окончила филологический факультет, но, правда, кафедру наименее гуманитарную из всех гуманитарных, а именно кафедру экспериментальной фонетики, то есть мы изучали акустическое устройство артикуляционного аппарата, учились читать спектры, снимать осциллограммы. Теоретически, исходя из моего образования, я должна была бы преподавать русскую фонетику американцам или английскую фонетику русским. Но тогда мне показалось это скучноватым, и я решила переместиться в другую область. У меня был круг знакомых биологов, и, наверное, они меня заразили этой наукой. В общем, я ушла из гуманитариев в биологию, и кандидатскую, и докторскую диссертации защищала по физиологии. Хотя докторская у меня есть еще и по другой специальности — по теории языкознания. Но Господь надо мной посмеялся: когда я пришла работать в лабораторию, которая занимается речевыми процессами в связи с мозгом, тут же мне понадобились знания по лингвистике. В тот момент я обнаружила, что моя биологическая подготовка сильнее лингвистической.

— Многие направления вашей работы звучат словно сакральная мантра. Например, вы занимаетесь экспериментальными исследованиями ментального лексикона носителей русского языка. Это про что?

— Мы изучаем, каким образом мозг умудряется справляться с человеческим языком, ведь это чрезвычайно сложная конструкция. Например, как мозг ребенка идентифицирует и затем воспроизводит слова, складывая их в предложения. Что там внутри мозга — лежат отдельно звуки, слоги, слова, тексты, правила грамматики? Есть экспериментальные методы, с помощью которых мы и выясняем, как это происходит.

— Чего наука еще не знает о мозге?

— Очень многого. Я периодически читаю публичные лекции, в том числе и в рамках лектория «Прямая речь» и рассказываю об этом. Например, наука до сих пор не может точно сказать, что такое сознание и где, собственно, начинается личность. Я уверенно могу сказать, что такое состояние без сознания. Это могут фиксировать медицинские приборы. А вот с сознанием дело сложнее. Так же и с памятью. Как она работает, по каким законам в мозге соединяются нейроны? На снимках работающего мозга видно, что это как будто хаотическое движение, процессы идут с огромной скоростью. Скажем, у нас в памяти выстраивается ассоциативная цепочка: я ехала в красной машине, светило солнце, я ела зеленое яблоко и в этот момент звучала музыка Баха. И когда я в следующий раз услышу это произведение Баха, то вспомню, как ехала в красной машине с яблоком. То есть в нашей памяти не лежат яблоки с яблоками, зеленое — с зеленым или Бах — с машиной. Связи устанавливаются по-другому. Но как? Нет ответа. По скорости процессов компьютеры нас давно обогнали — это даже не обсуждается. Но вот по сложности образования связей они пока не смогли к нам приблизиться, и это неразгаданная загадка. Проиллюстрировать масштаб происходящего в мозге может такой пример: мозг одного человека — это все компьютеры в мире плюс Интернет. Воспроизвести такую систему искусственным путем пока не удается.

— Вы что же — не верите в будущее искусственного интеллекта?

— В ближайшее время я не вижу, как это могло бы произойти. Но сначала нужно договориться, что считать искусственным интеллектом. Потому что им можно считать любое устройство, выполняющее некоторую интеллектуальную работу: например, компьютер или даже пылесос, который у вас по дому носится. В этом смысле искусственный интеллект уже существует, его много вокруг. Другое дело — создать искусственный интеллект как подобие человеческого мозга, его повторение. Пока невозможно представить себе, что мы сможем скопировать его нашими слабыми силами, поскольку степень сложности объекта, заключенного внутрь нашей черепной коробки, чрезвычайно велика.