Чтение онлайн

В результате получилось вот что: 20-е годы русского конструктивизма в 1933—1935 годах закрываются, они уходят на Запад. Запад начиная с 1928 года за это время проходит ар-деко, который по сути является стилем фашио, потому что приходится на эпоху Гитлера, Муссолини. Его не очень любят ассоциировать с фашизмом, но это, увы, так. СССР в то же самое время переживает период неоклассики, ампира.

В 1950—1960-е Запад возвращается к своему рационализму и подхватывает русский конструктивизм, а хрущевские архитекторы берут западную архитектуру 1950—1960-х, все журналы зачитываются до дыр. И это происходит до сих пор. И до сих пор наши голландские, американские и японские коллеги держат на столе книги советских архитекторов 20-х годов.

— Но при этом вам удалось именно в России создать престижную международную премию. Как возникла эта идея?

— Мы с 1987 года дружим с болгарским архитектором Георгием Станишевым, сыном Димитра Станишева, секретаря ЦК по международным вопросам в правительстве Тодора Живкова. Димитр Станишев был одним из участников самого бескровного переворота среди бывших социалистических стран. Мы с Георгием Станишевым в 1987 году отправились в монастырь Святого Кирика под Пловдивом, который правительство Болгарии выделило нашему старшему другу Георгию Стоилову под резиденцию Международной академии архитектуры. До того момента Стоилов два года занимал кресло президента Международного союза архитекторов. Мы с Георгием Станишевым поехали туда в одном автобусе.

Спустя три дня мы возвращались из этого монастыря и за весь путь до Пловдива, занявший 27 с половиной минут, мы придумали создать международный фонд Якова Чернихова, провести международный конкурс его имени и когда-нибудь основать что-то вроде премии молодым архитекторам. Мы методично, шаг за шагом стали реализовывать эти идеи, потом появились новые.

— Например?

— Уже в 1988 году мы провели международный конкурс-круиз «Пространство цивилизации XXI века». Представьте себе: пятипалубный теплоход «Лев Толстой», 10 дней плавания — Варна, Афины, Венеция, 300 архитекторов из 35 стран, друг Ле Корбюзье Пьер Ваго и Ричард Ингланд в жюри. С корабля шли телеграммы Михаилу Горбачеву и Рональду Рейгану.

Перед поездкой я попросил свою приятельницу Аню Шукурову — племянницу митрополита Волоколамского Питирима, возглавлявшего издательский дом РПЦ, организовать встречу с ним, и он нас принял. Мы с Георгием попросили его в год 1000-летия крещения Руси делегировать от РПЦ кого-нибудь в плавание, чтобы отслужить молебен. Потому что эта дата попадала как раз на середину нашего круиза. Он делегировал отца Геннадия — молодого священника, который в свое время окончил Архитектурный институт, а также Михаила — представителя издательского центра РПЦ.

Отец Геннадий всю поездку носил с собой маленький альбом, куда, вспомнив свою архитектурную молодость, делал акварельные зарисовки. А вечером мы с ним садились на корме, и он своим басом мог петь псалмы, Высоцкого, Бачурина. Молебен в честь 1000-летия крещения Руси служили в моей каюте, и я до сих пор храню оставшиеся после него свечки.

— Москва в последнее время один за другим объявляет конкурсы, о которых, без преувеличения, говорят во всем мире. На ваш взгляд, хорошая тенденция?

— Русские архитекторы в Советском Союзе были отлучены от международной архитектурной жизни, потому что наше участие в ней заканчивалось там, где начиналось: в членстве Союза архитекторов СССР в Международном союзе архитекторов. Плюс редкие поездки за рубеж групп советских архитекторов, а также некоторые объекты в тех странах и регионах, где было велико влияние Советского Союза, — в Африке, Азии, на Кубе.

Между тем западная архитектура формировалась в условиях открытого общества, где априори считалось, что наиболее яркие результаты получаются в рамках конкуренции, то есть в формате конкурса — городского, страны, международного. Не участвуя в этом процессе, мы автоматически становились региональными архитекторами и никоим образом не были встроены в реальную международную деятельность.

Пусть конкурс на Московскую агломерацию и был полностью скалькирован с конкурса на Большой Париж, прошедшего несколько лет назад, он продемонстрировал три важные вещи. Во-первых, из девяти команд не было ни одной мононациональной, все они были смешанные. Во-вторых, во всех командах были российские архитекторы, выступавшие либо в качестве лидеров, либо в качестве компаньонов. В-третьих, несмотря на отставание в практических технологиях урбанистики (советская градостроительная школа, по тем временам одна из лучших в мире, канула в прошлое вместе с СССР), «русские» команды продемонстрировали не только высокий потенциал, но и были в числе лидеров шестимесячного конкурсного марафона.

Так что я бы сказал, что международные конкурсы на Московскую агломерацию, на парк «Зарядье», территорию завода ЗИЛ и «Рублево-Архангельское» вернули ощущение достоинства современным российским архитекторам.

Да и Москве, и стране в целом.

Рейтинг как улика

/ Общество и наука / Образование

Почему в России самыми популярными являются антирейтинги отечественных вузов, а за попадание в международные ранжиры государство платит миллиарды рублей

Вузов в России снова станет меньше. Министерство образования и науки РФ подготовило второе издание скандального «Мониторинга эффективности деятельности образовательных организаций высшего образования и их филиалов». Из 934 вузов и 1478 их филиалов эффективными оказались соответственно 743 и 1004. При этом 191 высшее учебное заведение и 474 филиала имеют «признаки неэффективности». Списки отбракованных универов — бестселлер среди студентов, абитуриентов и их родителей. Одним надо понимать, сумеют ли они окончить альма-матер, другим — куда пойти учиться. Антирейтинги четко указывают, куда идти не надо. А вот куда надо — непонятно. Ведь в следующем году с образовательной карты страны могут быть вычищены еще несколько сотен учебных заведений. И не факт, что в их число не попадут популярные вузы вроде МАРХИ или того же РГГУ.

Ситуация абсурдная: во всем мире обычно внимательно читают рейтинги вузов, а не их антиподы. А есть ли у нас что почитать?

Знак некачества

Сначала о списках неэффективных вузов. По словам заместителя министра образования и науки Российской Федерации Александра Климова, подобный мониторинг проводится для того, чтобы выявить качественные высшие учебные заведения и только им доверить госзаказ на подготовку специалистов. Неэффективные вузы — это как бы побочный результат этой благой деятельности. Чиновники уверяют, что по-настоящему хорошие вузы на обочине системы оказаться не могут. Да, мол, были просчеты в прошлый раз. Теперь-де все поправили и существенно изменили критерии оценки вузов: во-первых, их ранжировали не общей массой, а по профилям — базовые, военные, медицинские, сельскохозяйственные, творческие и пр. Во-вторых, эффективность оценивалась на основании не четырех, как ранее, а шести базовых показателей: по среднему баллу ЕГЭ студентов, по средствам вуза вообще и деньгам, тратящимся на научные исследования, по качеству инфраструктуры, доле иностранных студентов и количеству выпускников, нашедших работу сразу после окончания альма-матер. Соответствующие хотя бы трем критериям из шести были отнесены к эффективным. В-третьих, в мониторинге участвовали как государственные, так и негосударственные институты.

Озвучивать, какие конкретно вузы попали в группу неэффективных, Минобрнауки не намерено до тех пор, пока этот вопрос не пройдет обсуждение на межведомственной комиссии министерства. Но Александр Климов утверждает, что ведомство не планирует закрывать неэффективные вузы, их будут, как и в прошлом году, объединять с более сильными. Как самостоятельная единица они, конечно, исчезнут, студенты же продолжат учиться в другом месте. А вот слабо работающие филиалы совсем закроют. «У нас есть филиалы, где обучаются 30—40 студентов-заочников. О каком качестве образования в них может идти речь?» — удивляется Климов. И в самом деле: есть масса шарашкиных контор, которые всего лишь раздают за деньги дипломы.