Чтение онлайн

Ну что тут спорить, тем более что дипломат был по-своему прав. Тем не менее, приехав в Кремль, я позвонил Борису Николаевичу и попросил о встрече. «Борис Николаевич, — схитрил я, — а ведь нас с вами обманули». «Как так?» — поднял брови президент. «А так: вы говорили с Козыревым о Чрезвычайном и Полномочном, а он не дает». — «Как не дает?» Я рассказал ему историю с коллегией. Борис Николаевич поднимает трубку телефона, где написано «Козырев». Прямая связь. Ни слова не говоря, не объясняясь, сурово так: «Это по поводу Костикова. Я же сказал, что Чрезвычайный и Полномочный». И хрясь трубку на место. Через 15 минут в мой кремлевский кабинет звонит помощник Козырева: «Вячеслав Васильевич, вышло недоразумение, вопрос улажен. Вы Чрезвычайный и Полномочный». Так что с тех пор и поныне ко мне можно обращаться: «Ваше превосходительство». Друзья в шутку так и делают…

— Но ваша дипломатическая карьера как-то очень быстро оборвалась…

— Не потому, что я оказался неспособным к дипломатической работе. Имею благодарность министра Евгения Примакова за высокое качество аналитической информации из Ватикана. Но дело в том, что мы, помощники президента, настолько были погружены в политику, настолько заражены ею, что сразу переодеться в дипломатический смокинг у меня никак не получалось. И приехав в Рим и вручив Иоанну Павлу II верительную грамоту, я сделал первый непростительный для дипломата шаг: сел писать книгу о своей работе в Кремле — «Роман с президентом». Тайны из этого я не делал, и слухи скоро доползли до Москвы. И вот уже из МИДа за подписью замминистра идет телеграмма: «…В дипломатической практике не принято, чтобы действующий посол писал о действующем президенте». Но это была еще не гроза. А легкие раскаты грома. А между тем и друзья, приезжавшие из Москвы, и жена предостерегали: будут неприятности. «Но почему?» — удивлялся я. У меня было внутреннее убеждение, что пишу-то я во благо президента, что хочу предостеречь. Ну и прочая наивная чепуха.

— Как же вы утратили кремлевскую бдительность?

— Не бдительность была утрачена, а резко менялась ситуация в стране. Из Ватикана московские события виделись не так ясно. А время катило к избирательной кампании 1996 года. Телевидение Гусинского в оценках ситуации столкнулось с телевидением Березовского. И я попал между двумя мощными олигархическими жерновами. «Медиа-Мост» Гусинского работал против Ельцина. НТВ прислало ко мне в Ватикан телевизионную группу. «Для хорошего интервью по поводу вашего романа». Журналисты знают, как это делается: записывается много слов, потом все это просеивается, шинкуется, переверстывается, а нередко и перевирается в зависимости от политического заказа. В результате от моего благожелательного в отношении Бориса Николаевича — так мне казалось из ватиканского далека — интервью остались одни фиги в кармане. Президенту, естественно, доложили. Возникла угроза немедленного отзыва. Министром иностранных дел к этому времени уже стал Примаков. Получаю телеграмму, подписанную замминистра: «Предлагаем вам вылететь в Москву первым же рейсом «Аэрофлота». Сурово! Не просто выехать, а первым же рейсом. Прощай, Ватикан, прощай, папа. Сказал жене, чтобы собирала вещи, и без всякого багажа в аэропорт…

— Получили сильную выволочку в МИДе?

— Не так все просто. Возникли нюансы. Резко отозвать посла без видимых причин в дипломатической практике считается оскорблением для принимающего государства. Примаков это хорошо понимал. Прихожу к Евгению Максимовичу в кабинет на Смоленской. Он мне: «Вынужден со всей строгостью сказать вам…» А сам улыбается своей неуловимой, таинственной улыбкой. Оправдываться в такой ситуации бесполезно, нелепо. «Вы поняли свою ошибку?» — «Все понял, Евгений Максимович...» — «Ну тогда и поезжайте обратно… Время покажет…» И я уехал и еще полгода дышал воздухом Рима, ходил по Аппиевой дороге. Немного работал. И если бы не повторное напоминание президенту от одного кремлевского «доброжелателя» о том, что Костиков-то все еще там сидит, я бы проработал в Ватикане полный срок.

— С Иоанном Павлом II общались?

— Посол в Ватикане присутствует на всех формальных богослужениях. Всегда есть возможность попросить об аудиенции. При мне завязывалась сложная интрига об организации встречи, так и не состоявшейся, патриарха Алексия II с Иоанном Павлом II. Так что посольский фрак надевать приходилось довольно часто. Кстати, о фраках. Оказалось, что Ватикан — это единственное место, где дипломатический протокол предусматривает фрак, а не смокинг. Жене еще в Москве сшили длинное темное платье, соорудили шляпку с черной вуалью. Мы с женой в шутку называли наряд донна Анна у гроба Командора. Вячеслав Зайцев, кстати, шил. А фрак пришлось покупать в Риме. МИД выделил специальные деньги, потому что хороший фрак — это дорого.

Папа очень интересовался русскими делами, так что приходилось организовывать постоянные визиты, встречи. Да и личные отношения сложились хорошие. Удивительный был человек. Обладал какой-то магией. Был очень чувствителен к юмору. Вспоминаю один эпизод. Известный режиссер и очень хороший художник Дмитрий Крымов предложил написать портрет Иоанна Павла II. Продвигать эту шальную, как показалось вначале, идею пришлось мне. Были переговоры с папским нунцием в Москве, телеграммы в Рим. И вот портрет готов. Приезжаю с папским нунцием в мастерскую к Крымову. Снимается с подрамника вуаль… И что же мы видим? На каком-то подломанном покосившемся стуле как-то бочком сидит Иоанн Павел II. Кисть не репинская, не суриковская — скорее в стиле Сутина или Модильяни. И смотрит папа так, словно хочет спросить: а как же братцы, я очутился тут, в Ватикане? Что я тут делаю?

И вот Крымов едет, чтобы лично вручить понтифику портрет своей неспокойной кисти. Личные покои. Чинная группа кардиналов в красном. Когда упала вуаль, кардиналы просто остолбенели. Зависла пауза. Нашелся один Иоанн Павел II: «Не бойтесь, это я»,— промолвил он. Вспомнил к месту слова воскресшего Христа перед изумленными учениками.

— После скандала с «Романом с президентом» и возвращения в Москву были сложности с трудоустройством?

— Первый, кто мне позвонил с предложением работы, был Бидзина Иванишвили. С его банком у меня были давние отношения. Они устраивали презентацию моего романа «Диссонанс Сирина», переиздание повести «Последний пароход». Но мне подумалось, что в банке мне, скорее всего, будет отведена роль свадебного генерала, и я отказался. В конечном счете я соблазнился предложением поработать в группе «Медиа-Мост».

— Сейчас, надеюсь, вы живете вне острых политических конфликтов, мирно пишете для «АиФ».

— Поколение шестидесятников и семидесятников уходит в историю. В политику пришли новые люди, новые нравы, новые понятия. Политика стала сложнее, но и скучнее. В бюрократической паутине вязнет все живое. В новой политике все меньше искреннего чувства, больше конъюнктуры, коммерческого расчета. Времена Ельцина вспоминаю со смешанным чувством удивления и благодарности за то, что судьба свела меня с такими людьми и такими событиями. Иногда в какие-то особо памятные дни — как события 3—4 октября 1993 года — достаю и перелистываю дневник: две большие амбарные книги, которые хранились у меня в кремлевском кабинете в сейфе, оставшемся со сталинских времен. Там все расписано, порой поминутно. Когда-нибудь дойдет время и до него… Пока не время…

— Уходя в последний раз из своего кремлевского кабинета, неужели не захватили что-нибудь на память?

— Мелькнула мысль отвинтить массивную бронзовую ручку от кабинета. Ведь он располагался как раз напротив мемориальной квартиры Ленина в Кремле. Возможно, заходя к соратникам, Ильич держался и за эту ручку. Но не решился. Впрочем, мне достался один совершенно необычный и, можно сказать, исторический сувенир. Рабочие хозяйственной службы Кремля, с которыми у меня сложились добрые отношения, при прощании вручили мне большой сверток. Оказалось — только не падайте со стула — последнее знамя СССР. Огромное, красное, советское, с серпом и молотом. Знамя с кремлевского флагштока снимали те же рабочие 25 декабря 1991 года, и оно долго хранилось, никому не нужное и забытое, на хозяйственном складе в Кремле. Интересная деталь: когда над Кремлем поднимали новый символ России — триколор, его повесили вверх ногами. Эту историю мне рассказал, а потом описал в своей книге «Посторонний в Кремле» мой старый друг, корреспондент кремлевского пула Борис Грищенко.

Я не сторонник коммунистов, но в дни рождения, когда в гости на дачу приезжают старые, в том числе и кремлевские, друзья, я расстилаю советский флаг на траве, и без всякой иронии, а скорее с ностальгией мы вспоминаем слова старого гимна: «Союз нерушимый…» И хочется выпить. В том числе и за Бориса Николаевича. O tempora, o mores…

В ударе

/ Политика и экономика / Профиль

Виталий Кличко: от побед на ринге до ничьей на Майдане