Чтение онлайн

— Немыслимое дело затеял, родимый. В самое пекло лезешь. Туда сейчас княжьи люди нагрянут. Пытать Шмотка начнут.

— Тем более, отец. Афоню палачам не кину, — сурово проговорил Иванка и, засунув пистоль за кушак, решительно шагнул в темноту.

— Ох, бедовый!.. Исай-то как, Захарыч?

— Помер Исай. Два дня назад схоронили, — понуро вымолвил Пахом.

— Осподи Исусе! Да что ты, что ты, родимый! — ахнул бортник. Размашисто перекрестился и метнулся в избу к Прасковье.

Пахом, прихватив со двора веревку с вилами, побежал догонять Иванку.

— А ты пошто, Захарыч?

— Помогу тебе, Иванка. Нелегко будет Шмотка выручать.

— Ну, спасибо тебе, казак.

Подошли к княжьему тыну.

— Высоконько, парень. Забирайся мне на спину. Спрыгнешь вниз, а меня на веревке подтянешь, — тихо проговорил бывалый воин.

Так и сделали. Когда очутились за тыном, постояли немного, прислушались.

Застенок — позади хором. Возле входной решетки топтался дружинник с самопалом и рогатиной.

— Возьмем его тихо. А то шум поднимет, — прошептал Болотников.

Дождавшись, когда караульный повернется в другую сторону, Иванка, мягко ступая лаптями по земле, подкрался к челядинцу, рванул его на себя и стиснул горло.

— Рви рубаху на кляп, Захарыч.

Связанного караульного оттащили в сторону и подошли к решетке. На засове замка не оказалось. Иванка нашарил его сбоку на железном крюке и молвил сокрушенно:

— Выходит, припоздали мы с тобой, Захарыч. В Пыточной — люди.

— Ужель на попятную?

— Была не была, Захарыч. Бери самопал. Айда в Пыточную, — дерзко порешил Болотников.

В застенке находился Мокей. Раздосадованный мужичьей поркой, холоп еще час назад заявился в Пыточную, чтобы выместить свою злобу на узнике.

Афоню на дыбу он еще не вешал, а истязал его кнутом.

— Брось кнут! — крикнул Болотников, спускаясь с каменных ступенек.

Мокей оглянулся и, узнав в полумраке Иванку, выхватил из жаратки раскаленные добела клещи и в необузданной ненависти бросился на своего ярого врага.

Бухнул выстрел. Мокей замертво осел на каменные плиты. Болотников, выхватив из поставца горящий факел, наклонился над Афоней.

— Жив ли, друже?

Бобыль открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Жив бог, жива душа моя, Иванушка.

Иванка швырнул факел в жаратку и подхватил бобыля на руки.

Бортник ожидал Болотникова возле двора. Долго оставаться в избе было опасно: вот-вот должны княжьи люди нагрянуть.

Иванка до самого крыльца нес Афоню на руках. Подошедшему Матвею молвил:

— Добро, что нас дождался. Просьба к тебе великая, отец. Спрятал бы в лесу Афоню.

Матвей призадумался, бороду перстами погладил. Наконец промолвил:

— Нелегко будет, но в беде не оставлю. Укрою в Федькиной землянке. В ней и Василиса нонче прячется. Там не сыщут… Но туда сейчас по реке следует плыть. Челн надобен, родимый.

— Возьми наш челн, отец.

Спустились к Москве-реке. Афоня крепился, но перед самым челном протяжно простонал.

— Крепенько избил меня, собачий сын. Все нутро отбил, лиходей.

— Крепись, родимый, не горюй. Старуха моя тебя поправит. Нам бы только до землянки успеть добраться.

— Выдюжу, голуба.

Иванка усадил Афоню в челн, крепко поцеловал.

— Будь молодцом, друже. Даст бог — свидимся.

— Удачи тебе, — тихо проронил бобыль.

Болотников повернулся к Матвею.

— Василисе передай — вернусь я. Пусть ждет меня. Береги её, отец… Плывите с богом.

Пахом Аверьянов вывел навстречу Иванке коня, протянул меч в ножнах и узелок со снедью.

— Торопись, Иванка.

Болотников шагнул в избу, склонился над матерью, молча поцеловал и, проглотив горький комок в горле, вышел во двор.

— Не кручинься, сынок. За матерью я присмотрю. Прокормимся как-нибудь.

— Тяжело тебе будет, Захарыч. Мамона остерегайся. В случае чего — грамотками припугни. На меня сошлись. Скажи, что потайной ларец я с собой увез. Ну, давай прощаться.

— Далек ли путь твой, Иванка?

— В Дикое поле, к казакам, Захарыч.

— Праведную дорогу выбрал, сынок. Скачи!

Обнялись, облобызались, и Болотников взмахнул на коня.

Около своей полосы Иванка спешился и ступил к пожиночному снопу, подле которого три дня назад нашли мертвого Исая.

Болотников снял шапку. Лихой, разгульный ветер буйно взлохматил кучерявую голову, обдал пьяняще-горьким запахом надломленной поникшей нивы…

Черный гривастый конь мчал наездника по лесной дороге. Вершник, надвинув шапку на смоляные брови, помахивал плеткой и зычно гикал:

— Эге-гей, поспешай, Гнедок!.. Эге-гей! Гулкое отголосье протяжно прокатывалось над бором и затихало, запутавшись в косматых вершинах.

Возле небольшого тихого озерца наездник спешился и напоил коня; распахнув нарядный кафтан, снял шапку, вдохнул полной грудью.

Вершник молод — высокий, плечистый, чернокудрый. Небольшая густая бородка прикрывает сабельный шрам на правой щеке.

Передохнув, наездник легко взмахнул на коня.

— В путь, Гнедок!

Вскоре послышался тихий перезвон бубенцов. Но вот перезвон приблизился и заполонил собой лес. Вершник насторожился: «Никак обоз».

Только успел подумать, как перед самым конем с протяжным стоном рухнула ель, загородив дорогу. Из чащобы выскочила разбойная ватага с кистенями, дубинами, рогатинами и обрушилась на обоз.

Трое метнулись к наезднику — бородатые, свирепые. Вершник взмахнул саблей; один из лихих, вскрикнув, осел наземь, другие отскочили.

А из чащобы — зло и хрипло:

— Стрелу пускай. Уйдет, дьявол!

Гнедок, повалившись на дорогу, заржал тонко и пронзительно. Стрела вонзилась коню в живот. Наездник успел спрыгнуть; с обеих сторон на него надвинулись разбойники.

— Живьем взять!

— Чалому голову смахнул… К атаману его на расправу.

Детина, сурово поблескивая глазами, отчаянно крикнул и бросился на ватажников. Зарубил двоих.