Чтение онлайн

– Подумай, может, ты видел кого-то рядом? Кого-то, кого можешь заподозрить? Может, слышал о нём?

Морана наклоняется всё равно, жадно вслушиваясь, как будто мечтает лично вцепиться этому Кощею в горло – и она уже подставила Ваню разок. У него нет причин верить ни одному из них, кроме вооруженных людей снаружи, и эта – весомейшая из причин – заставляет Ваню молчать, а не спорить.

– Вижу, ты сомневаешься, – понимает Гвидон.

Не то чтобы он сомневался – какие уж тут сомнения, когда ничто не мешает им закопать его под палаткой, но. Он просто не может представить, чтобы это кончилось для него хоть чем-то хорошим.

– Хочешь узнать, что стало с твоей матерью? – вдруг спрашивает Гвидон.

Ваня вздрагивает, едва не подпрыгнув на стуле. Это последнее, что он ожидал услышать.

Он знает, что стало с его матерью и так.

– Нашли дурака, – Ваня хмурится, пытаясь не верить. – Пьяный водитель, авария, что тут узнавать.

Гвидон не удивляется его реакции, не теряется и пытается убедить. Он просто говорит:

– Баюн так не считает.

Ваня второй раз слышит об этом Баюне, не понимая, чем тот так авторитетен, но мысли его путаются, опережая друг друга, и он никак не может выстроить происходящее в четкую, понятную картину. Сердце скачет где-то у горла, ладони потеют, Ваня сглатывает и перестает пытаться. Один вопрос сейчас самый главный.

– Вы знаете?

– Пока нет. Но могу узнать.

Гвидон тонко, еле заметно улыбается, и Ваня спрашивает, пытаясь не признать поражение:

– Баюн?

– Кот, – поясняет Морана с усмешкой.

Ваня сразу понимает, о ком она, и вскакивает, едва не уронив чашки.

– Я не обязан верить спятившему старику!

– Не обязан, – соглашается Гвидон.

Ему нет нужды спорить; сказав о матери, он уже победил.

Ваня зло сопит, пытаясь взять себя в руки, и тайна, как наживка, удерживает его крепче военных за стенами трейлера, крепче раскинувшейся вокруг степи, крепче денег и страха – больше всего, что мог предложить ему Салтан. Он плохо помнит маму, но помнит, и сердце его сжимается. Ваня садится обратно.

– Дневной сторож в НИИ, где я работал, – произносит он сипло. – Василий Петрович. Он… Странный. Я бы подумал на него.

– Стережет свои сокровища, – смеётся Морана, прикрывая глаза. – Чахнет.

– Проверим сторожа, – говорит Гвидон и встает. – Спасибо.

Он касается рукой Ваниного плеча – совсем легко, без тени фамильярности, и решает прежде, чем Ваня успевает отказаться.

– Ты получишь цветок.

Морана сверлит его вспыхнувшим, ненавидящим взглядом, но не смеет поспорить.

Они вновь встречаются со стариком на закате. Туман низко стелется, окрашенный его лучами, и придает происходящему кинематографически пафосный, кровавый оттенок – или как будто они утопают в клубничном киселе из школьной столовой. Ваня может рассмотреть его лучше, чем в прошлый раз, и жалеет, что присмотрелся – под ошейником старика проглядывают язвы, а зубы его черны.

– Ко мне зачастили гости, – говорит он, карканьем. – Хорошо, что мне есть, чем их угостить.

Ваня невольно оглядывается, высматривая ворон, и они действительно разлетаются, в такт словам, от кроны огромного дуба. Старик не спрашивает, зачем они пришли, словно действительно заранее знает ответы. Он подходит ближе, звеня цепью, и на этот раз в его руке несколько грубых деревянных мисок. В верхней из них плещется густая, темно-зеленая жижа, и у Вани крайне нехорошее предчувствие.

– Готов? – старик спрашивает.

Охрана окружает их полукругом, не давая отступить, только вперед – к старику и дереву с каркающим вороньем. Морана не пришла с ними, демонстрируя несогласие – что-то непонятное Ване, связанное с цветком, но Гвидон совсем не выглядит расстроенным. Ни Васи, ни перевертыша нет, Ваня видел их в последний раз утром, выбираясь из палатки, и, если с ним что-то сделает безумный старик, ему хотелось бы попрощаться хотя бы с ними. Гвидон отвечает:

– Готов.

Старик хмыкает, и кот на его голове насмешливо блестит глазами – он обходит Гвидона, даже не взглянув, и приближается к Ване. Бежать некуда, позади вооруженная охрана, Ваня понимает это и все равно не может не отступить. Миски в руке старика деревянно, глухо стучат друг о друга, вместе с карканьем, звоном цепи и ветром превращаясь в музыку. Кто посадил его на цепь? Почему? – думает было Ваня и тут же обрывает себя. Он не хочет знать.

– Нет, не ты, царевич. Я спрашиваю мальчика. Готов ли он?

"К чему? К чему я должен быть готов, по-вашему?" – хочется закричать Ване и обложить их всеми известными матными словами, но он сжимает зубы. Не стоит говорить такое Гвидону.

– Типа того, – отвечает он неуверенно.

– А ты, царевич, – наконец, обращается к Гвидону старик. – Подумал как следует?

Он говорит фамильярно, насмешливо, но на лице Гвидона нет раздражения или злости.

– Ты еще ни разу не подводил меня.

– Что правда, то правда. Баюн не подводил.

Они назвали его "Баюн", и, кажется, Ваня уже где-то слышал такое слово. Старик сует в руки Гвидону верхнюю миску, и рядом они, касаясь, выглядит до чудовищного, ужасно несовместимо – как компьютер в пещере древнего человека. Сгорбленный, чудаковатый старик на цепи, накрытый шкурой гигантского черного кота – помесь шамана и бездомного психопата, и – сошедший с экрана мужчина в идеальном деловом костюме. Если бы Ваня еще мог надеяться, что происходящее – дурной сон, то он бы надеялся сейчас. Гвидон спокойно берет из его рук миску с жижей и слушает.

– Освободи свой дом на колесах. Мальчишка пролежит там много дней прежде, чем обретет зрение. Мальчишка будет кричать от боли, когда увидит. Мальчишке покажется, я дроблю его кости.

Ничто из этого не звучит привлекательно, и Ваня сглатывает, судорожно соображая. Краем глаза он пытается заметить лазейку в оцеплении, но лазейки нет – и он действительно не может сбежать. Как и Салтан, Гвидон спрашивает, не давая настоящего выбора. Ваня вспоминает взгляд Мораны – она смотрела так, словно готова силой вырвать из его рук деревянную миску, выпить залпом и пройти через любые муки, лишь бы заполучить цветок. Должно быть в нём что-то сверх ценное.

Бежать некуда, и Ваня не смел, но он спрашивает:

– А без этого как-то нельзя?

Баюн усмехается его словам; кошачья морда усмехается тоже.

Гвидон одной рукой достает сверкающий цветок из внутреннего кармана пиджака и протягивает старику. Второй он держит миску, так ровно, словно, пролившись, жидкость способна разъесть его кости.

Так оно может и быть.

Старик хватает цветок, отрывает один лепесток и кидает во вторую миску. Он трет его пестиком, напевая под нос – заговором, суеверием или маразмом. Дряблое тело его покачивается, и цепь звенит в такт движениям, музыкой вплетаясь в слова. Перетертый лепесток старик пересыпает к вареву и мешает прямо пальцами, в руке Гвидона, разминая жидкость – как тётя Люда мнет тесто. Ваня догадывается, что должен будет выпить это, и от одной мысли его тошнит.