Чтение онлайн

Посреди поля, почти во всю его ширину, темнело в тумане большое пятно, которое Илейка поначалу принял за остров леса; приглядевшись, он понял, что перед ним было вражеское войско. Илейка оторопел: он никак не ожидал, что тверичи сумеют выставить столь великую рать: такая уверенность в заведомой слабости противника, передававшаяся и простым воинам, царила среди московских воевод. «Спаси и сохрани, матушка-заступница!» — пробормотал Илейка, подняв глаза к небу, и трижды широко перекрестился.

Тверичи невозмутимо наблюдали, как московская рать строится в боевой порядок, словно вежливо предоставляя гостям право первыми начать потеху, ради которой все они собрались здесь в этот ранний час. И москвичи не преминули воспользоваться этим правом. Лишь когда передние ряды наступающих преодолели примерно половину расстояния, отделявшего их от врага, от плотного строя тверичей отделилось несколько сот лучников. Они одновременно вскинули одну руку к небу, будто в молитвенном порыве, и москвичам пришлось низко пригнуться под железными струями губительного дождя, резко и глухо застучавшего по их поднятым над головами обтянутым кожей деревянным щитам.

— А, черт! — с досадой воскликнул Осип, одним движением вырывая вонзившуюся ему в руку стрелу, и угрожающе помахал ей в сторону неприятеля: — Попомнишь ужо у меня, бесово отродье!

Он с презрением отшвырнул стрелу и зажал кровоточащую рану ладонью — перевязывать было некогда.

Выпустив по три стрелы, лучники бегом покинули поле начинающегося боя, освобождая его для конницы, почти одновременно ринувшейся с обеих сторон навстречу друг другу. Впереди московских полков с гиканьем и свистом неслись татары Кавгадыя. «Вы думаете, мы лишь помогаем русским? Как бы не так! Это мы ведем их в бой, и это будет наша победа!» — как бы провозглашали их дикие крики. Не последнее место в мыслях татар занимало и желание первыми добраться до тверских обозов.

И действительно, все с самого начала складывалось именно так, как рассчитывал Кавгадый: когда противники приблизились настолько, что могли разглядеть лица друг друга, конный строй тверичей дрогнул и обратился в бегство. Воодушевленные татары, привыкшие к тому, что один их вид повергает врага в ужас, увлеченно предались погоне и не заметили, как с обеих сторон их стали обходить большие тверские силы, беря в кольцо; когда оно сомкнулось, отступающая тверская конница неожиданно развернулась и устремилась на неприятеля.

Лишь теперь опытный Кавгадый почуял неладное. Придержав коня, он окинул быстрым взглядом поле битвы и все понял.

— Назад! — отчаянно завопил мурза, подняв жеребца на дыбы и указывая плетью в сторону реки. Но было уже поздно.

Татары стали жертвой своего же излюбленного приема — ложного, завлекающего в ловушку отступления. Несмотря на силу и быстроту своих коней, мало кто из ордынцев сумел вырваться из кольца: куда бы татары ни направляли своих скакунов, повсюду их встречал непримиримо ощетинившийся бурелом мечей и копий. Татар истребляли с деловитой, холодной безжалостностью: так расправляются с шайкой конокрадов, застигнутых на месте преступления, или со стаей волков, долго и безнаказанно задиравших у селян овец и телят и наконец угодивших в ловушку. Впрочем, тех, кто был одет побогаче, старались захватить живьем: за знатного татарина можно было взять большой откуп или выручить немало земляков, оказавшихся в бесерменском плену.

К тому времени, когда пешие полки подоспели к месту битвы, с относительно немногочисленной конницей уже было покончено. Началась большая сеча. Без охоты, точно подгоняемые бичами, шли вперед московские и низовские ратники — истово, с воодушевлением, встречали их тверичи, защищавшие родную землю.

Будто пара коней в одной упряжи, Осип и Илейка продолжали держаться вместе даже тогда, когда ряды обоих войск смешались и в горячке боя стало подчас не разобраться, где свой, а где враг. Телесная мощь Осипа делала свое дело: как срубленное дерево, падая, обламывает ветки, так и московский богатырь медленно, но верно прокладывал себе дорогу сквозь слепленную из железа и человеческой плоти гущу, заставляя поникать на землю всех, кто оказывался на его пути. Так что Илейке, независимо от его желания, гораздо чаще приходилось видеть перед собой широкую спину друга, нежели лезвие вражеского меча. И такой надежной, такой неуязвимой казалась ему эта могучая спина, что когда она покачнулась и накренилась набок, Илейка сперва подумал, что Осип просто оступился, споткнулся о тело им же поверженного врага. Но неужели ему мерещится и скрежет прорываемой кольчуги, и эта горячая алая влага, брызнувшая ему в лицо, и круглое железное жало копья, торчащее между лопаток друга? Всего лишь на миг замер Илейка, глядя, как беспомощно опрокидывается на истоптанный окровавленный снег большое Осипово тело, всего лишь на миг опустил свой меч, но именно этого мига ему и не хватило, чтобы заметить окованную железом палицу, занесенную над его головой круглолицым, напряженно поджавшим толстую нижнюю губу тверским воином...

Юрий Данилович смотрел на разгром своей рати с вершины косогора. Взгляд его был неподвижен, губы плотно сжаты; лишь широко раздувающиеся, как у жеребца, ноздри выдавали чувства, владевшие сейчас князем. Находившиеся с Юрием немногочисленные приближенные и слуги, зная бешеный нрав своего господина, боялись вымолвить даже слово и только обменивались за спиной князя выразительными взглядами.

С поля боя прискакал Иван. Его шелом где-то потерялся, алая бархатная кочь была разорвана в нескольких местах, но ангел-хранитель молодого князя потрудился в тот день на славу — на теле Ивана не было ни одной царапины.

— Бориса заяли, — прохрипел Иван, с трудом переводя дух. — Нужна хотя бы сотня смелых воев: может быть, нам удастся прорваться в их стан и отбить его.

— Нет у меня больше воев, — глухо отозвался Юрий, на лице которого при этом известии не дрогнул ни один мускул. — Или ты не видишь?

Слабым движением будто одеревеневшей руки он указал на поле, где тверичи уже повсюду теснили остатки московского войска, не оставляя ни малейшего сомнения в исходе битвы.

— Но надо же что-то делать, брат! — воскликнул Иван.

— Поостерегись, княже! — молвил один из слуг Юрия, указывая рукой на конный отряд, зашедший москвичам с тыла и уже опасно приблизившийся к месту, где находился князь со своими спутниками. — Пора и о своих душах подумать.

Молча и со значением взглянув на брата — не обессудь, мол, сам видишь, что делается, — Юрий развернул коня и помчался по прибрежному склону к Волге. Его спутники последовали за ним. Оставшись один, Иван бросил последний, полный скорби и отчаяния взгляд на поле боя и пустился вдогонку за беглецами.

Лишь увидев, что немногие оставшиеся в живых москвичи не помышляют уже ни о чем, кроме бегства, Михаил Ярославич впервые с начала битвы позволил себе перевести дух. Остановившись, он вытер свой зазубрившийся, окровавленный меч о сапог и со вздохом труженика, окончившего тяжкую работу, вложил его в ножны. Князя, узнать которого было немудрено даже издалека по яркому черно-красному еловцу его шелома, немедленно окружили сын Дмитрий, прозванный Грозные Очи за необыкновенно пронзительный, горящий каким-то диким огнем взгляд больших темных глаз, и ближние воеводы. Но Михаил не стал слушать их поздравлений.

— Кто бежит, тех не трогать, Юрья же мне хоть из-под земли добудьте, — коротко велел он и поскакал в село, к избе тиуна, ставшей на время княжеской резиденцией, куда уже свели самых важных пленников — князя Бориса Даниловича, жен Юрия и Бориса, взятых вместе с обозом, и нескольких татар.

Взглянув на примороженное горем и страхом лицо молодого князя, у которого судорожно подергивалась левая щека, Михаил сумрачно усмехнулся.

— Видать, тебе, Борисе, по сердцу пришлось тверское гостеприимство, что ты уж по третьему разу к нам пожаловал, — молвил князь, намекая на события тринадцатилетней давности, когда Борис, посланный Юрием в Кострому, был перехвачен по пути боярами Михаила Ярославича и препровожден ими в Тверь, а позднее уже по доброй воле приехал туда с братом Александром после убийства Юрием Константина Романовича Рязанского. — Что ж, гостей мы завсегда принять готовы как должно. Не бойся, — смягчился Михаил, видя, что его суровый тон лишь усиливает ужас пленника. — За братца отыгрываться на тебе не буду. Мы с Юрием хоть и родня, да все ж разной породы.