Чтение онлайн

Случилось чудо: маму отпустили, папу не забрали. Я проникновенно уважаю своего отца и многое ему прощаю за это короткое «Я – как Танечка». Обыск ничего не дал, так как документы деда хранились в прихожей в шкафчике, а мужественная тетя Натуля сказала, что в прихожей стоят вещи ее семьи. Так, в общем, и было, там стоял большой шкаф и сундук семьи Тютчевых. Потом, когда машина с сотрудниками органов внутренних дел уехала, мама и Паня жгли дедовы документы в дымоходе на кухне до утра. Остальные напуганные соседи не выходили из своих комнат. Чекисты забрали с собой дядю Сережу, маминого старшего брата, который приезжал помочь мыть деда и остался ночевать. В эту же ночь случилось второе чудо – посреди Манежной площади «старшой» остановил машину и, обращаясь к дяде Сереже, сказал: «Вылезай, чтобы я тебя больше не видел». Дядя Сережа отправился на Казанский вокзал и тут же уехал в Горький, где находился филиал его работы.

Я много думала о том, с чем связан этот визит к моему деду, и только недавно из телевизионной передачи «Русские в Харбине» поняла – это был 1936 год, когда многие русские, работавшие и жившие в Харбине и в разные годы вернувшиеся в Россию, были арестованы. Дед работал на прокладке железной дороги как раз на участке Харбин – Порт-Артур в 1900–1904 гг. и затем возвращался туда еще раз в 1907 или 1908 г.

Этот волнующий, неприятный визит повлиял на мою маму, с тех пор у нас в семье все письма, рукописи не хранились, мама всё уничтожала.

Сегодня, вспоминая мамины сдержанные рассказы о прошлом, понимаю, что к своим 24 годам мама прожила достаточно сложную жизнь. Семья скиталась по России вслед за сменой места работы деда. Потом, наконец, довольно обеспеченная жизнь в Вологде, где дед занимал должность зам. начальника, потом, очень короткое время, начальника строительства второй колеи на железной дороге Вологда – Архангельск. Арест деда в 1917 г., обыск в квартире, полная неизвестность судьбы Бориса Валентиновича. Семье пришлось оставить квартиру и «раствориться» в городе, но бабушке удалось связаться с Марком Тимофеевичем Елизаровым, с которым дед дружил еще со студенческих времен и много работал вместе, а Марк Тимофеевич был мужем Анны Ильиничны Ульяновой. В общем, к деду не успели принять никаких репрессий, по телеграмме, подписанной В.И. Лениным, деда как арестанта отправили в Москву, а тут уже его освободили. И за вещами обратно в Вологду отправилась младшая 16-летняя Таня. И этой молоденькой девушке удалось возвратить часть вещей. Конечно, ей помогали знакомые и сотрудники деда. Но думаю, что здесь проявился и мужественный характер мамы. Потом, в 1918 году, во время сильного голода, дед переправил своих женщин в более хлебный Воронеж, где жила семья его брата. Бабушка, как всегда, не работала, мамина старшая сестра Лидия Борисовна болела, и Таня начала работать машинисткой в каком-то управлении, получала жалование и паек. Жизнь была трудной, война, белые, красные… Семья с каким-то обозом двинулась дальше на юг, бабушка и мама пешком, Лида на телеге. Потом Лиду оставили по дороге у знакомых в каком-то селе под Ростовым, а сами отправились в Краснодар, к родственникам бабушки, поезда тогда еще ходили.

Мамины рассказы об этом продвижении мне очень напоминали эпизоды из романа М. Булгакова «Бег» и сцены из кинофильма А. Алова и В. Наумова: медленно бредут люди, ночевки в степи у костра, утренние туманы. Но мама, посмотрев картину позже по телевизору, сказала, что ничего общего нет. У них не было никакой растерянности, у них было желание выжить и вернуться в Москву и жить в России. Они были уверены, что дед их найдет.

Опять война, мама опять работала машинисткой, чем могли, помогали бабушкины родственники, жившие в Краснодаре. Приехал дед, выправил маме и бабушке билеты, и они вернулись в Москву. Мама поступила в гимназию и кончала ее уже в Москве. Потом поступила в Институт народного хозяйства им. Плеханова, на какой факультет – не знаю, диплом защищала по гальванике, уже будучи замужем за Иваном Петровичем, но диплом ей не дали, т. к. на отказалась ехать по распределению в Златоуст. Вот на такой милой, улыбчивой женщине женился мой отец.

В день смерти мамы он говорил мне: «Она никогда ничего у меня не просила, никогда не стонала, что не хватает денег, никогда не сравнивала нашу жизнь с жизнью более зажиточной семьи. Мама всё понимала с полуслова, выслушивала меня, сочувствовала и помогала во всем».

Он привык ей рассказывать о своих делах на студии, о своих планах, мечтах. Он каялся ей, когда был груб со своими друзьями, несдержан со своими сотрудниками. Сам он по своему характеру не мог пересилить себя и извиниться, это делала за него мама, она звонила людям, которых он, по ее мнению, обидел своей резкостью, просила простить папу, находя ему оправдание. И в большинству случаев инцидент бывал исчерпан. Да и сам отец обладал каким-то обаянием, ему многое прощалось. Он так любил свое искусство, искал, находил, терял, и так искренне радовался удачам и так горько огорчался, когда не ладилось. Ну как же его не любить и не прощать за эту искренность и преданность!

Главой нашей семьи был, конечно, папа. Он зарабатывал деньги: помимо основной работы на студии «Союзмультфильм», которая была небольшой, так как студия относилась ко 2 категории (а не к 1 и не к высшей, как «Мосфильм»), папа работал на «Диафильме», рисовал многие диафильмы: сказки Андерсена «Соловей», «Огниво», басни Крылова «Квартет», сказку «Как сорока хвосты выбирала». Я сейчас не помню, у меня было штук 20 папиных диафильмов, но когда мы жили в Алма-Ате, там была мода на «кадрики», и у меня все фильмы растащили и порезали на кадры.

Мама организовывала быт семьи. На мой взгляд, она была просто финансовым гением. По семейному уговору папа отдавал в семью часть заработанных денег, а другую часть оставлял себе. За всё свое детство и юность я ни разу не слышала в семье разговоров о нехватке денег, о том, что мы плохо живем.

Все крупные покупки обсуждались всей семьей (одежда, обувь, подарки к дням рождения родным и друзьям), если не хватало «на дело», отец добавлял из «своих личных». Довольно рано ответственной за покупку подарков стала я и очень гордилась этим (лет мне было 12–13). Питались, на мой взгляд, хорошо, колбаса любительская – по воскресеньям, в будни – яйца, творог, котлеты, иногда сыр, а так – бутерброды с маслом. Но кругом жили еще скромнее. Билет на дневной спектакль в театр покупался мне одной, зато давали деньги «на буфет» (стакан сладкого чая с лимоном и пирожок или плюшка).

Мама научилась шить и перешивала старое на новое, но отец ходил только в костюмах, сшитых у портного.

Когда мы вернулись из эвакуации в августе 1943 г., все наши вещи заняли 2 чемодана, зато везли продукты для себя, родным и друзьям.

Был совсем комичный случай. Зимой 1943 – 44 г. был какой-то торжественный кинематографический вечер, очень важный вечер, чуть ли не в Кремле. Маму одевали не то что всей нашей коммунальной квартирой – всем домом. Платье дала Люцина Казимировна – соседка по квартире, туфли – не помню, кто, теплые башмаки – соседи со 2 этажа (у мамы были только валенки), шляпку – соседка с 3 этажа, а черно-бурую лису (тогда это было очень модно) – Анна Степановна, жена актера Малого театра П.П. Старковского. Это не анекдот, это реальная нормальная история нашей семьи. Зато у нас «всегда кормили», как сказал в своем тосте в честь моей мамы Анатолий Пантелеймонович Сазонов. Во время войны, будучи студентами, они частенько приходили к нам домой «показать работы отцу». Да, у нас «всегда кормили». Это семейное хлебосольство, как рассказывал мне отец в трагические дни смерти моей мамы, очень ему нравилось. Нравились чисто русские традиции, которые держались многие годы. Праздновали все праздники – Новый год, Рождество Христово, Пасху, Троицу, дни рождения и именины всех членов семьи и очень торжественный день – день свадьбы мамы и папы. Пекли «клетчатые» пироги с яблоками, обязательно куличи (пока могли – ездили печь в русскую печь, чтобы были высокие куличи – моя бабушка, родом из морской семьи Юрковских из Николаева, привыкла к высоким куличам, на Южной Украине так принято). На Герасима-грачевника пекли «Жаворонков» с глазами-изюминками. На Троицу обязательно ставили молодые березки и делали зеленый салат.

Конечно, отцовское самолюбие было утешено тем, что мама нравилась его друзьям. Она легко и просто подружилась с сестрами Брумберг, с Леней Амальриком и его женой Надей Приваловой, с братьями Сутеевыми, особенно с Володей Сутеевым. Мама рано начала седеть, и Федор Семенович Богородский прозвал маму «маркизой». Это прозвище прижилось во ВГИКе, потом ее так называли С.М. Каманин, Н.Г. Юров, М.А. Богданов, Г.А. Мясников. Маму полюбили А.С. Хохлова и Л.В. Кулешов, которые заходили к нам в гости до войны и в начале 40-х годов, когда мы все вернулись из эвакуации. Любил у нас бывать, особенно в последние годы своей жизни, и Ю.С. Желябужский с женой. Мама умела окружить гостей заботой и неназойливым вниманием, умела за столом вовремя замолчать и уйти в тень, когда разговор принимал профессиональный характер или чем-то раздражал ее. В то же время, она обладала особым дипломатическим даром и во время обострения разговора старалась, и обычно успешно, направить разговор в другое русло, ненароком перевести беседу на безопасную тему. Отец очень ценил эту способность мамы, поскольку сам во время разговора был очень эмоционален, раздражителен и просто резок.

Татьяна Борисовна знала иностранные языки: французский – довольно хорошо, могла говорить, хотя и на «слишком классическом французском языке», как определил Ланглуа, основатель французской фильмотеки. Немецкий язык знала хуже, но могла переводить со словарем. С английского языка переводил кто-нибудь из маминого окружения. Это помогало папе знать зарубежные новости в мире мультипликационного кино.

Конец ознакомительного фрагмента.