Иван Тургенев и евреи
Шрифт:
В сугубо личном плане Иван Тургенев:
Как тонкий наблюдатель, как человек, зорко следивший за переменой в общественных течениях [И.С.Т.-ВВСОВ. Т. 2. С. 146],
– конечно же, не мог не быть затронут еврейской проблематикой. Представляется, однако же, маловероятным, что полемика на сей счет в немецком интеллектуальном сообществе, имевшая место уже в годы ученичества Тургенева, а затем, в 1860-х – 1880-х годах, а также дискуссия, развернутая в русской печати славянофилами по «еврейскому вопросу, никак не привлекали его внимания. Другой вопрос: насколько эта область общеевропейского общественно-политического дискурса представлялась ему важной на фоне грандиозных социальных сдвигов той эпохи?
В контексте нашей темы особо значимым является то обстоятельство, что в среде своих современников, известных русских писателей 40-х – 80-х годов ХIХ в. Иван Тургенев был не только «западником», либералом-прогрессистом, но и, по его собственным словам, атеистом. Например, судя по высказываниям в письме к Полине Виардо от 19 октября 1847 г., картины христианских страстей вызывали у него чувство отвращения:
Сейчас я кончаю читать книгу Даумера о тайнах христианства [4] . <…> что есть истинного в его мысли – так это кровавая, мрачная, бесчеловечная сторона этой религии, которая должна была бы вся состоять из любви и милосердия. Вы не можете себе представить, какое тягостное впечатление производят все эти предания о мучениках, которые он вам рассказывает одни за другими; все эти бичевания, процессии, поклонения человеческим костям, эти аутодафе, ожесточенное презрение к жизни, отвращение к женщинам, все эти язвы и вся эта кровь!.. Это так тягостно, что я не хочу вам более об этом говорить. Слава богу, для вас – это даже не китайская грамота [5] [Тур-ПСП. Т. 1. С. 365–366].
4
Речь идет о книге Г. Даумера «Тайны христианской древности» (Daumеr G. Die Geheimnisse des christliches Altertums. 2 B"ande. Hamburg: 1847).
5
Данное замечание свидетельствует об отчужденности Полины Виардо от религии, в ее случае – католицизма. Отметим при этом, что именно «в лице Полины Иван <Тургенев>встретился с Францией, ее культурой и цивилизацией» [БАРБЬЕ. С. 221].
Большинство русских писателей современников Тургенева, с коими он был знаком и даже в разные годы поддерживал дружеские отношения, по типу своего самосознания были глубоко православными людьми, и уже только по этой причине как мыслители стояли на консервативно-охранительных позициях – особенно Гоголь, Сергей, Константин и Иван Аксаковы, Достоевский, Писемский и Л. Толстой [6] .
С другой стороны, христианское мироощущение в ту эпоху оказывается, усвоенным сознанием русского человека настолько, что начинает уже «работать» и на подсознательном уровне. Христианские мотивы, их комбинации, переходят на уровень архетипов, то есть наделяются свойством вездесущности, приобретают характер устойчивых психических схем, бессознательно воспроизводимых и обретающих содержание в художественном творчестве [ЧЕРНОВ].
6
В 80-х годах мировоззренческие представления Льва Толстого претерпели значительные изменения в сторону резко-критического осмысления российской общественно-политической действительности и православия как государственной религии.
По этой причине, Тургенев – один из первых апологетов русского национального самосознания, формирование которого началось в 20-х годах ХIХ века – писатель, без сомнения, христианский. Дмитрий Чижевский писал:
Две духовные силы стояли у колыбели русского национального самосознания: греко-православная религиозность и немецкая философия (романтизм и Гегель). Именно – религиозность, а не церковь, не теология. Так, с одной стороны находилось непосредственное религиозное ощущение, живое религиозное переживание – и с другой – величайшие системы новейшей философии [TSCHI'ZEWSKIJ. S. 163].
Хотя у Чижевского речь явно идет о счастливой мудрости религиозного миропонимания в духе Гёте [7] , т. е. как о связи всего со всем [8] , Тургенев – страстный поклонник Гёте [9] , который, по его словам
первый заступился за права – не человека вообще, нет – за права отдельного, страстного, ограниченного человека; он показал, что в нем таится несокрушимая сила, что он может жить без всякой внешней опоры…» [ТУР-ПССиП. С. 235],
7
Тургенев был страстным поклонником Гёте, который, по его словам «первый заступился за права – не человека вообще, нет – за права отдельного, страстного, ограниченного человека; он показал, что в нем таится несокрушимая сила, что он может жить без всякой внешней опоры…» [ТУР-ПССиП. С. 235]
8
Такого рода мировоззрение обычно относят к одной из разновидностей пантеизма, – см. об этом [ДИЛЬТЕЙ]. Основой пантеизма является отрицание сущностного различия между Богом и миром, утверждение их полного единства в бытии, лежащем в основании мирового целого. Крупнейшим представителем пантеизма в европейской философии нового времени является Бенедикт Спиноза. Гёте под влиянием Спинозы разрабатывает особый тип мировидения, который одновременно соединяет в себе Божественное и природное и в то же время как бы разделяет их на самостоятельные субстанции.
9
О влияние Гёте на мировоззрение И.С. Тургенева см. [БЕЛЯЕВА И. (I) и (V)].
– в культурологическом плане являлся христианином, а живя в России выказывал себя вполне православным человеком.
Примечательно в этой связи, что в «иллюстративном» стихотворении на новозаветный сюжет – «Восторг души, или чувства души в высокоторжественный день праздника» [10] , он как архетип приводит вековечное обвинение христиан в адрес евреев, что «Они Христа распяли»:
В страшный миг часа девятогоВижу я среди крестаИудеями распятогоИскупителя Христа –Все чело облито кровиюОт тернового венца,Взор сиял святой любовию,Божеством – черты лица.<…>И в трепете, страхом невольным объятый,Коварный Израиль, внимая громам,Воскликнул: воистину нами распятыйБыл вечный сын бога, обещанный нам!Но все ж не утихла в нем мощная злоба…Вот снято пречистое тело с крестаИ в гробе сокрыто – и на ночь вкруг гробаПоставлена стража врагами Христа10
Хотя авторство И.С. Тургенева является гипотетическим, имеются веские основания считать, что именно он написал это стихотворение, – см. об этом [БЕЛЯЕВА (II) и (III)].
[ТУР-ПСС. Т.12. С. 554].
Это стихотворение, без сомнения, не более чем стилизация, иллюстрирующая литературные штампы русской «духовной лирики» ХIХ столетия. В эту эпоху
писательская среда, как и всё русское общество, была заражена антисемитскими предрассудками, и из-под пера многих крупных русских писателей <…> появлялось немало негативных образов евреев, представляемых врагами всего, что было дорого русскому человеку, носителями наиболее омерзительных христианину качеств [ЗЕМЦОВА. С. 59] [11] .
11
В Европе, особенно в столь любезной сердцу Тургенева Германии, ситуация мало чем отличалась от российской: общественное сознание было нашпиговано антиеврейскими архетипами и стереотипами, сформировавшимися еще в Средние века, а литература и изобразительное искусство их постоянно тиражировали в образной форме.
Мировоззрение Николая Гоголя и большинства писателей поколения 50-х – 80-х годов ХХ в. основывалось на охранительном традиционализме и, как правило, неприятии тех изменений, что вносил в устоявшийся уклад жизни социальный прогресс. Такого рода идейная закваска предполагает и неприязнь к евреям, как врагам православия, носителям ресентиментной морали [12] и апологетам бездуховного меркантилизма. Однако Тургеневу консервативное православное доктринерство и, как его следствие, религиозная нетерпимость были в корне чужды. Как и большинство русских мыслителей-«западников» – Т.Н. Грановский, А.Д. и Г.К. Градовский, К.Д. Кавелин, А.Н. Пыпин, А.И. Герцен, П.Л. Лавров, Н.К. Михайловский и др. – он рассматривал «еврейский вопрос» как одну из многих социальных проблем, но отнюдь не главную и не самую злободневную (sic!). Все они полагали, что по мере демократизации и вестернизации российского социума «еврейский вопрос» решится сам по себе, ибо он – не более чем архаический элемент отжившей свое системы общественных отношений. «Еврейский вопрос» если и интересовал их, то исключительно в свете проблематики сожительства русских с инородцами и экономических отношений различных групп населения в пореформенном российском обществе [13] . Из знаменитых беллетристов демократического лагеря той эпохи, пожалуй, только Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин – хороший знакомый Тургенева, единожды сочувственно высказался в своей публицистике касательно угнетаемого российской властью еврейства [14] .
12
Понятие «ресентимент» (ressentiment – фр., мстительность, злопамятность, озлобление) впервые было введено Фридрихом Ницше в его работе «К генеалогии морали» и по мысли этого философа определяет некую автономную атмосферу постоянной враждебности, особого рода психологическое самоотравление человеческой личности, проявляющееся в злопамятстве и мстительности, ненависти, злобе, зависти и чувстве бессилия, свойственной «морали рабов». Феномен ресентимента заключается в сублимации чувства неполноценности в особую систему морали, когда «ressentiment сам становится творческим и порождает ценности…» [НИЦШЕ. С. 424], выступая т. о. в качестве движущей силы в процессе образования и структурирования моральных ценностей. Все эти феномены по Ницше типичны для психологии христианства, заменившего этические нормы аристократизма моралью униженных и оскорбленных, заимствованной у иудаизма.
13
Например, в 1879 г. редакция либерально-демократических «Отечественных записок», которой тогда заправляли М. Салтыков-Щедрин и Н. Михайловский, заявила: «Какое нам дело до евреев, они нам совершенно чужды»… [ДУДАКОВ (I). С. 94–95].
14
Имеется в виду его статья «Июльское веяние»//Отечественные записки. 1882. № 8, а также [САЛТ-ЩЕД. Т. 19. Кн. 2. С. 128–130].
В свою очередь, славянофилы, почвенники и охранители-государственники, истово манифестировавшие свое православие, ставили «еврейский вопрос» во главу угла пореформенной русской жизни. Особенно ярко заявлял себя на этом поприще друг молодости Тургенева Иван Аксаков, который писал, например:
Ни о какой пущей равноправности евреев с христианами не может быть и речи. На практическом языке «равноправность» значит не что другое, как дозволение евреям держать кабаки по селам. Этого ли добиваются наши юдофилы? Если еврейский вопрос действительно будет рассматриваться теперь в высших правительственных сферах, то единственное правильное к нему отношение – это изыскание способов не расширения еврейских прав, но избавления русского населения от еврейского гнета. Гнет этот пока экономический, но с распространением высшего образования в еврейской среде, повторяем, он примет иной вид и образ – образ гнетущей русский народ «либеральной интеллигенции», да еще, пожалуй, во имя народа [АКСАКОВ И. (II)].
Федор Достоевский, с которым Тургенев также до середины 60-х годов состоял в уважительно-деловых отношениях, в полном согласии с тезисами средневекового христианского антисемитизма, утверждал, что
породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей исключительно в продолжение нескольких поколений, впоследствии должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому <…>. Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи, расширив ее в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста <…>. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу; всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества – за них, как им не восторжествовать на гибель миру! [ДОСТОЕВСКИЙ-ПСС. Т. 30. С. 191–192].
Особняком стоит позиция в «еврейском вопросе» Николая Лескова [15] , земляка-орловца и горячего поклонника Ивана Тургенева [16] , о котором он сказал немало теплых слов [17] .
Из всех русских классиков ХIХ в. Лесков больше всех, демонстрируя широкую осведомленность, писал о евреях [18] . В его рассказе «Владычный суд» (1876) евреи изображены с несомненным сочувствием, а позднейшая «Повесть о Федоре-христианине и его друге Абраме-жидовине», обработка сюжета из древнерусского «Прулога», в силу своего филосемитского пафоса вызвала ярость обер-прокурора Синода Победоносцева и после журнальной публикации не переиздавалась.
15
Отметим, что «Лесков – совершенно оригинальное лицо русской литературы: он не народник, не славянофил, но и не западник, не либерал, не консерватор» [ГОРЬК-СС. Т. 24. С. 235].
16
Имя Тургенева не сходит со страниц беллетристики и публицистики, эпистолярного наследия и воспоминаний Лескова на протяжении всего его творческого пути <…>. Нередко в художественную ткань лесковского текста органично вплетаются тургеневские цитаты, созвучные настроению «позднего» Лескова и идейно-художественному пафосу его произведений [НОВ-СТРОГ. С. 99].
17
См., например: «В Орле увидел свет Тургенев, пробуждавший в своих соотечественниках чувства человеколюбия и прославивший свою родину доброю славою во всем образованном мире» [ЛЕСКОВ].
18
Лесковский трактат «Еврей в России» (1883) – исследование этносоциального и этнопсихологического характера о евреях и «еврейском вопросе», не имеет себе равных в русской публицистике ХIХ в. по глубине и основательности.