Чтение онлайн

Украинским не светила такая удача. Кочубей набирал

в свой отряд только кавалеристов — фронтовиков, у кого были своя лошадь, сбруя, снаряжение.

— Ну а мы подались до Кости Чернявского, — пояснил Украинский. — Винтовка у меня есть, а Ивану тоже выдали.

Из всех формировавшихся тогда отрядов Красной Армии на Кубани Выселковский был одним из самых многочисленных. Списочный его состав достигал пяти тысяч человек. Это были иногородние, беднейшие казаки, вчерашние солдаты — фронтовики из многих окрестных селений. И когда возник вопрос, как назвать отряд, — его командованию и бойцам не сразу пришло в голову верное и точное название. Поначалу закрепилось — батальон, а позднее окончательно — Выселковский революционный полк.

С названием приключилась и другая история. И довольно характерная для тех далеких накаленных дней. После избрания командира отряда, выходца из соседней станицы Бузиновской, участника мировой войны Константина Чернявского и его заместителя, будущего комбрига Красной Армии П. М. Лунева, кто-то из дотошных честолюбцев эсеров или анархистов бросил клич:

— Надо, чтобы новая красноармейская часть носила гордое имя Интернационала.

Лунев осадил говоруна:

— Прежний, желтый социал — предательский II Интернационал умер, а новый, красный по цвету, еще не народился.

— Тогда назовем Черным! — возопил наследник давних народнических теорий и еще более сумбурных нынешних эсеро — анархистских постулатов. — Были же в России революционные группы народников «Черный предел» и «Земля и воля», — продолжал горячиться оратор, — а мы все с вами за землю, за волю, за трудовой народ. Даешь Черный Интернационал!

— А что, ребята, — слышалось в рядах бойцов. — Правильно гутарит. На Кубани земля жирная, плодородная. Все равно отвоюем у богачей и пустим на передел тот чернозем. Тут нам аккурат подойдет названье с Черным Интернационалом.

Большинство собравшихся приняло его предложение.

Миновало немного времени, и, пройдя через горнило безмерно тяжких испытаний, личный состав Выселковс- кого революционного полка считал для себя зазорным даже воспоминание о принятом первоначально решении. Шелуха облетела, осталось крепкое стальное ядро, выдержавшее все тяготы и невзгоды гражданской войны.

На Бурсак красные наступали с трех сторон. Бой продолжался недолго, беляки не выдержали натиска и в большинстве своем разбежались кто куда. Многие попрятались в клунях, на чердаках, сеновалах, в скирдах соломы. Для прочесывания улиц и переулков отправилось несколько команд красноармейцев. Одну из них возглавил Иван Украинский. Проходя по окраине Бурсака, он обратил внимание, как крадучись, озираясь по сторонам, пробиралась женская фигура с ребенком на руках. У бывшего фронтового разведчика мгновенно возникло подозрение, что неспроста петляет испуганный человек по задворкам, какая- то есть у него тайная цель.

— Стой, ни с места! — окликнул незнакомку Украинский.

Молодайка остановилась. На ней был большой пуховый платок, широкая бордовая юбка, к груди она бережно прижимала сверток, укутанный в теплое одеяльце и белоснежную простынку с рубчиками по краям.

— Покажи младенца, — распорядился Украинский.

Человеческая фигура словно окаменела, у нее мелко

дрожали руки. Тогда Иван сам приподнял краешек простынки.

— Кукла! Во фокус! — удивленно воскликнул младший брат Украинского, находившийся тут же рядом.

Не вдаваясь в эмоции, старший Иван сдернул платок с головы задержанной личности и перед патрулем предстал во всей красе розовощекий упитанный белогвардеец.

Оказалось, после проигранного боя белячок крепко запаниковал, пробился к своей племяннице на окраину Бурсака, переоделся в ее платье, для вящей убедительности обзавелся бутафорским потомством и таким способом

пытался выбраться к своим единомышленникам в Выселки. Номер не прошел, беляка доставили в качестве пленного в штаб отряда.

В тот же день командование отправило Украинского в Тихорецкую.

— Ревком просит прислать в помощь несколько идейно крепких бойцов, — сказали ему в штабе, — для организации выборов в Советы. Во многих станицах богатое казачье да иногороднее кулачье упорно срывают выборы.

Иван замешкался с ответом:

— Да я же в отряд записался контру бить, — сказал он. — А там надо политикой заниматься.

Ему разъяснили:

— Контры хватает и не на фронте. Ее надо крушить не только оружием, но и словом. Вот и учись то и другое сочетать. Да и не надолго тебя посылаем — на 10–15 дней, потом возвратишься в отряд.

Не застав дома Агашу, Украинский зашел к ней в типографию. По поручению Седина она занималась раскроем красного шелка для ревкома, обязавшего изготовить несколько новых знамен и флагов с тем, чтобы вручить их затем формирующимся красноармейским отрядам. Митрофан Карпович заглянул к Агаше поинтересоваться как идут дела в тот самый момент, когда у нее находился только что прибывший с фронта дорогой ей человек.

— Муж? — спросил ее Седин.

— Он самый. Я о нем вам говорила.

— Ну, здравствуй, Иван Украинский, — подал руку редактор и член Тихорецкого ревкома. — Много о тебе наслышан. А теперь будем и лично знакомы.

Несмотря на недавнее тяжелое отцовское горе — мученическую смерть старшего сына — большевика Глеба вблизи Екатеринодара от рук белогвардейских извергов, Митрофан Карпович с присущей ему энергией продолжал выполнять свои бесчисленные обязанности революционера — организатора масс, трибуна и публициста. Только еще сильнее засеребрился сединой его короткий ежик волос на голове, резче обозначились морщины лица. Едва уловимым движением руки поправив галстук, выглядывавший из отворотов темно — синей толстовки с накладными карманами, редактор обратился к Украинскому:

— Пусть Агаша заканчивает свою работу, а мы побеседуем у меня в кабинете.

И он увел гостя в соседнее помещение, где находилась редакция. Седин расспрашивал о первом бое под Бурсаком, о поведении красноармейцев. Украинский рассказал и о случае с задержанием переодетого корниловца.

— О, это интересно! — оживился Седин. — Прямо- таки в фельетон просится.

Митрофан Карпович и в самом деле через неделю написал и опубликовал фельетон «Приключения кадета», в котором едко высмеял боевой «дух» недругов Советской власти.

Когда уже разговор подходил к концу, в тесный кабинет Седина заглянул нештатный корреспондент Михаил Пивоваров, блондин лет сорока. Он держал в руке листы исписанной бумаги — очередную статью для просмотра редактором и публикации в газете.

— Запоминай, Ваня, — сказал Седин Украинскому, — этого замечательного большевика. Он у нас счастливец. По поручению ревкома поедет в Совнарком к Ленину и лично доложит о положении дел на станции Тихорецкой и всей Кубани. Благодаря этой поездке мы заручимся поддержкой центра.