Чтение онлайн

Потом Седин покрутил рукоятку телефона, висевшего на стене, вызвал председателя ревкома Меньшикова.

— Михаил Константинович, — произнес редактор, — у меня находится сейчас красноармеец Украинский. Он только что приехал с передовой из-под Бурсака. Этот товарищ из числа тех, кого мы наметили посылать в станицы на выборную кампанию. Прислать вам его на беседу?

Услышав положительный ответ, Седин сказал:

— Иди к Меньшикову, он тебе все объяснит и укажет адрес поездки.

К этому Митрофан Карпович добавил:

— А по возвращении из станицы, с выборов, сразу — ко мне, поведаешь, как проходил сход, опишем это в газете.

Ревком находился рядом с редакцией, в одном из бывших частных домов. Спустя 5 минут Украинский был уже там. Для продолжительного инструктажа Меньшиков временем не располагал, он лишь кратко обрисовал обстановку:

— На Кубани в целом и у нас в окрестности от Тихорецкой на 20–30 верст, — говорил председатель, — еще не везде избраны Советы. Во многих станицах по — прежнему сидят атаманы. А кое — где в Советы затесались чуждые эле

менты. На наш ревком возложена задача оказать помощь населению прилегающих станиц и хуторов в избавлении от прежних порядков правления, создать новые местные органы власти. В Советы депутатов требуется провести представителей беднейших, пролетарских и середняцких слоев. Иначе они не сыграют той роли, которая на них возлагается.

— Понимаю, — произнес Украинский. — Куда мне ехать?

Председатель словно бы ждал этого вопроса. Он подошел к карте Кубанской области, укрепленной на стене, сказал:

— Я уже об этом подумал. Коль ты Украинский, то в станицу Украинскую тебя и отправляем. Вот сюда. Это — за Новорождественской по Челбасу, примерно в двадцати верстах.

— А как туда добираться?

— Вызовем подводу.

На следующий день порученец ревкома отправился в путь с присланным возницей на пароконной подводе. Лошади осторожно ступали по кочковатой, промерзлой грунтовой дороге, все время косясь по сторонам. Как и повсюду, в станице Украинской по — прежнему срабатывала гужевая повинность, заведенная невесть когда в казачьем краю. Поэтому возница воспринял свой черед на дальнюю поездку как неизбежность и не слишком донимал рядом сидящего уполномоченного своими стенаниями по поводу обременительности установившегося порядка.

— Станичная громада давно так решила, — глухим голосом повествовал пожилой, заросший сивой бородой, низкорослый казак, одетый в овчиный кожух. — Тут уж ничего не попишешь. Любую власть приходится возить на своем горбу.

— Это ты загинаешь, — вскинув взгляд на возницу, возразил Иван. — Советская власть под корень рушит эксплуатацию. Ты часом сам-то не из богатеньких?

— Нет, середняцкого роду, — ответил бородач. — До верхушки не поднялся, а до низу еще не опустился.

— Уже и это ладно, — примирительно сказал Украинский.

Он незаметно притронулся к правому карману шинели, где у него хранилось оружие — семизарядный наган, неизменный его спутник после возвращения с Кавказско

го фронта. А дома у Агаши он еще оставил винтовку — трех- линейку, с которой ходил в атаку на белых под Бурсаком. «Заместо ангелов — хранителей держу, — с усмешкой подумал он. — Шибко неспокойное время».

За Новорождественской дорога стала еще хуже. Она тянулась вдоль речки Челбас по низине. Местами ее основательно перемело снегом и тут в пору требовалось ехать санями, а не на бричке. Однако выбора у ездоков не оставалось и они терпеливо продвигались вперед со скоростью странников, возвращающихся с поклонения святым местам.

Наконец на горизонте проступили очертания сельских хат в окружении почернелых стволов и ветвей деревьев. Строения лепились вразброс, с серыми присосками зерновых хранилищ — ссыпок, двумя кабаками, цирульней и другими общественными заведениями. Находясь подальше от железной дороги, чем Новорождественская или Тихорецкая, станица Украинская уступала им по количеству населения, относилась к разряду «глубинок». О победе Октябрьской революции знал тут и стар, и млад — агитаторов наведывалось немало. Однако же сама жизнь и социально — бытовой уклад по существу не подверглись никаким изменениям. Земля, как и раньше, принадлежала казакам и зажиточным иногородним, в кирпичном добротном пятистенке с витыми узорами веранд чувствовал себя хозяином дородный атаман, в маленькой церковке без каких-либо помех правил свою службу православный поп. Возвратившиеся с войны фронтовики из бедняков посматривали на все это с возмущением и гневом. Но им приходилось пока мириться со злом под воздействием богобоязненных родителей, родственников, невест, дерзким напором упрямых стариков — казаков, их наглых сынков, за рюмку водки вовлекавших порой в свои сети некоторых несознательных хуторян и станичников.

Сход граждан собирался в приземистом, продолговатом здании церковно — приходской школы, где по штату имелось всего два учителя и одна уборщица. Закон Божий внедрял в головы станичных огольцов церковный священник. Открытие схода назначалось на послеобеденный час, окончание — к вечеру. Поскольку день был воскресный, после приезда уполномоченного народ довольно быстро потянулся к школе. Раньше всех сюда пожаловали принаряженные парни и девки, рассуждая о чем-то на ходу, двигались женатые молодые казаки и иногородние, степенно, не спеша, опираясь на отшлифованные до блеска палки, шествовали старейшие жители из казачьего сословия, которым раньше принадлежало на сходках решающее слово. Украинский внимательно наблюдал за подходящими группами людей.

Вот посреди улицы послышались смех, песни, трели гармошки. В центре беззаботной веселой компании вышагивал гармонист, парень со сбитой набекрень кубанкой, а сбочь его, не отставая, мастерски отщелкивая и отплевывая лузгу от семечек, следовали дружки и подружки. Парень громко, под гармонь распевал разудалую песню:

И, будто пытаясь перейти в пляс, сварганил еще более озорную припевку:

К назначенному времени в школу набилось немало людей, они позанимали все места за партами, в проходах, возле окон. Окинув взглядом публику, Украинский сказал местным активистам:

— Что-то мало вижу женщин.

И не успел кто-либо ответить на замечание уполномоченного, как послышался голос того самого парня, что вел за собой ватажку весельчаков.

— Это баб то есть? — осклабился гармонист. — Так девки-то лучше. Могу поделиться, служивый.

Лицо наглеца покрывали оспины, из-под белесых бровей выглядывали непротрезвевшие глаза. Окинув его презрительным взглядом, Иван отчеканил:

— А ну, гражданин, не хамить, иначе выставлю тебя за дверь.

Когда тот потихоньку оттиснулся на середину зала, Украинский задал вопрос станичным товарищам:

— Кто это такой?

— Тишка Шабелин. Известный у нас дезертир и пьяница. С фронта деру дал еще при Керенском. Папаша у него скупщик зерна, из иногородних.