«Ивановский миф» и литература
Шрифт:
Следует отметить, что в своей поэтической лениниане Я. Надеждин часто прибегает к жанрам, которые были в ходу у советских поэтов, в частностик «разговору с товарищем Лениным». Но эти «разговоры» существенным образом отличаются от «разговора», скажем, Маяковского, где поэт преисполнен стремления «идти, приветствовать, рапортовать» перед портретом Ильича. В стихотворении «К портрету Ленина, читающего „Правду“» (7 марта 1927 г.) в беседе с вождем звучит нескрываемый сарказм по отношению к ленинскому плану жизни:
Читает Ленин «Правду», А сам все врет и врет. Разводит в мире кривду И большевистский бред.Далее следует прямое обращение к Ленину-портрету:
Твои, Ильич, декреты Пропали, как мираж. Что ж! то не секреты. Был только лишь кураж.Я. Надеждин видит в Ленине лжепророка, замахнувшегося на естество жизни. И поэтому его ждет Божье наказанье. В дневниковой записи «Ленинский сквер» (8 июня 1925 г.) в ответ на речи Ленина-монумента, упраздняющего Бога, гремит гром и «горделивая статуя» превращается в «жалкий призрак». Мы слышим голос свыше, обращенный к тем, кто забыл о Боге:
Сколько раз ты отрекался От меня, о, род людской, И ко мне вновь обращался Со своею злой тоской. (… … … … … … … … … …) Будет время, жизнь научит И советский чад пройдет. Направленье путь получит И ко мне вас приведет.Тема Бога, православия проходит через все тетради Я. Надеждина, претворяясь в один из самых острых социально-психологических сюжетов этой стихотворной летописи.
Дореволюционные тетради Я. Надеждина переполнены выпадами против «поповской веры», сатирическим изображением священников. Казалось бы, напрочь разошлись пути земского учителя-демократа и церкви, но грянул Октябрь. Начались притеснения верующих, и многое меняется в отношении автора дневника к русскому православию.
Потрясли Якова Павловича события в Шуе, связанные со столкновением верующих с большевистскими ликвидаторами церковных ценностей. Как известно, эти события вызвали гнев Ленина, потребовавшего решительной расправы над шуйскими священниками [210] , что в свою очередь стало сигналом для тотального большевистского наступления на русскую православную церковь в целом. Дневник Я. Надеждина дает возможность взглянуть на шуйские события глазами очевидца, занимающего независимую, внепартийную позицию.
210
О «Шуйском деле» см: Баделин В. Золото церкви. Иваново. 1993; Ширяева Г. Расстрельный год // Рабочий край. 2004. 6 апреля.
Процитируем прозаическую запись, внесенную Я. Надеждиным в третью тетрадь в конце марта 1922 года: «2 марта (старый стиль — Л. Т.) в соборе был отбор церковных ценностей. Прихожане, не доверяя коммунистам, предложили хлеба и продуктов. Коммунисты не согласились и постановили разогнать собравшийся народ силой. Вышла битва с жертвами с обеих сторон. Благодаря присутствию детей на площади в очень большом количестве, коммунисты не решились пустить в дело пулеметы, и жертв оказалось немного: всего 9 убитых и 15 раненых. По словам зав. милицией И. Волкова, площадь была бы усеяна трупами, но дети помешали осуществить этот план. В смуте обвиняют учителей и священников, но виноваты, конечно, потерявшие всякое доверие народа коммунисты, применяя грубый, беспощадный и наглый обман в продолжение четырех лет своей власти над народом».
Историки могут перепроверить сведения, содержащиеся в дневниковой записи Я. Надеждина. Для нас же особенно важна здесь определенность, однозначность вывода о виновности коммунистов в происшедших событиях. Этот вывод автор дневника подтвердит спустя три года в стихотворной записи «На память об о. Павле» (6 марта 1925 г.), где он вновь возвратится к шуйской трагедии. Здесь рассказывается о расстреле Павла Михайловича Светозарова, объявленного в ходе суда (Иваново-Вознесенск, апрель 1922 года) главным зачинщиком беспорядков в Шуе, подстрекавшим прихожан к сопротивлению.
Приговор над Светозаровым был приведен в исполнение 10 мая 1922 на окраине Иванова, недалеко от Дмитриевской тюрьмы. Мы не знаем, каким образом дошли слухи о расстреле о. Павла до Я. Надеждина, но то, что он знал подробности гибели П. М. Светозарова и был глубоко потрясен его смертью, с очевидностью являет его запись:
…за городом яму копали, Солдаты держали прицел. Смотревшие люди рыдали, Учитель их шел на расстрел. В ответ на людские страданья Он дал им последний урок. (… … … … … … … … … …) «За ваше жестокое дело Прощаю», — солдатам сказал, Глаза не закрывши, и смело: «Стреляйте же», — им приказал. И грянули залпом солдаты. Учитель в крови весь упал. Не зная цены той утраты, Палач его тут закопал. Но память о нем, несомненно, Навеки жива будет в нас. И, если сказать откровенно, Его вспоминаем не раз.Перед нами культурно-исторический документ, отразивший неприятие большой частью народа большевистской политики по отношению к церкви. Сама стиховая форма, напоминающая о городском мещанском романсе, в данном случае служит тому подтверждением. Жизнь и смерть о. Павла становится песней простого люда, рассказом-легендой, где мелодрама сочетается с нотой реквиема, с нотой скорбного восхищения.
Эта стихотворная запись свидетельствует о глубоких изменениях, происшедших в мироощущении Я. Надеждина, который (во многом под влиянием «Шуйского дела») все активнее склоняется к защите церкви от новых хозяев жизни. Надеждинские тетради становятся мартирологом русского православия. Здесь мы находим список загубленных при советской власти шуйских храмов, о чем говорят сами названия дневниковых записей: «Падение храма Спасителя» (18 мая 1930 г.), «Разрушение единоверческого храма» (17 июля 1932 г.), «Смерть соборного колокола и похороны врача А. П. Агапитова» (18 июня 1933 г.). Особенно интересна последняя запись. В ней соединены два события: снятие соборного колокола, любимца шуян, и трагическая смерть (самоубийство) одного из лучших шуйских хирургов. Тот и другой, по мнению автора дневника, были рождены для того, чтобы напомнить людям о «нравственном высоком долге». Тот и другой не подчинились диктату нового строя и потому подверглись «ярости отборной». Гибель колокола и врача подняла весь город: «Так всколыхнули Шую разом, / Что не окинешь толпу глазом». По сути дела, считает Я. Надеждин, это была демонстрация против власти, которая «гонит тех, / Кто нужен и любим народом».
В дневнике Я. Надеждина множество сюжетов, связанных с самыми жгучими вопросами двадцатых-тридцатых годов двадцатого столетия. В трагическом свете, например, предстает эпоха коллективизации. Ее Яков Павлович воспринимал как гибель Микулы Селяниновича — былинного символа русского крестьянства:
Старинный землероб, Российский наш Микула Теперь улегся в гроб, Не вынес артикула. Партийные маневры Свели его на нет. Не выдержали нервы Великих этих бед: Колхозная программа, На кулака поход, Диета по три грамма, Весь хлеб — казне доход.(9 сентября, 1931 г.)
Илья Муромец в дневниковой записи от 16 сентября 1929 года, послушав крестьян, на которых накатила коллективизация, приходит к выводу: «Крепостное право действует. // Оно снова воротилося».
С записями, где действуют герои народного эпоса, в надеждинских тетрадях органично соседствуют современные частушки:
Вставай, Ленин, Вставай, дедко. Задавила пятилетка. Вставай, Ленин, Вставай, милый. Кормят нас опять кониной. Ленин встал, махнул руками, Что же делать с дураками.(Записано 21 февраля 1931 г.)
Фольклорный пласт в рассматриваемых тетрадях Надеждина неотделим от очерково-публицистического материала в стихах. В записи «На злобу дня» (16 апреля 1930 г.) мы найдем своеобразное подведение итогов правления большевиков и широкое обозрение современной жизни в разных ее сферах. Начало: «Тринадцать лет царит над Русью / Преступный большевистский класс, / И мы должны признаться с грустью, / Что так Батый не мучил нас». Далее — о положении рабочих в фабричном краю: «От изнурения открыв рот, / Фабричные клянут работу / И говорят: будь проклят тот, / Кто взял о фабриках заботу». Взгляд на деревню: «Мужик донельзя огорчен / Колхозным, варварским подходом, / Что вновь на рабство обречен, / Прельстясь гадательным доходом». О служащих: «Служилый люд живет безвольный, / Задерган, как на почте кляча, / Всей жизнью очень недовольный, /Со злобой служит, чуть не плача».