Чтение онлайн

Эти публицистические тезисы подтверждаются целой серией стихотворных рассказов, основанных на конкретных фактах, многие из которых замалчивались официальной пропагандой. Например, в надеждинских тетрадях запечатлена хроника «марша протеста» (весна 1932 года) рабочих из небольшого фабричного городка Тейково. Поход тейковчан в Иваново в дневниковой записи «Тейковчане» (28 апреля 1932 г.) рисуется как стихийный протест против «крепостной» экономической политики, насаждаемой советской властью: «Собрав толпу в сотни четыре, / Пустив вперед жен и детей, / (Давай дорогу только шире!) / Пошли снимать с работ людей / В Иванов-город областной. / Держись, партиец-крепостник!..» Но все кончается грустно: «Партийцы сделали нажим, / Вновь прежний царствует режим. / В Иванов возвратясь к обеду, / Партийцы празднуют победу».

Встречаются на страницах дневника Надеждина и стихотворные свидетельства жуткого голода, поразившего юг СССР в начале тридцатых годов. В записи «Страшные вести» от 28 мая 1933 года Надеждин рассказывает о встрече со стариком на волжской пристани в Юрьевце. Старик только что вернулся из поездки по низовьям Волги, Закавказья. И хотя он был в этих краях недолго, «напасть изведал велику». Запечатленная в записи прямая речь старика усиливает эффект присутствия невыдуманной правды в его рассказе: «Там люди терпят страшный голод, / Там человечину едят. / Там друг за другом стар и молод / Глазами страшными следят». Старика спрашивают: «А человеческое мясо / Ты сам не кушал тогда, дед?». Оказывается — «кушал». Ответ старика поражает своей сюрреалистической жутью: «как ел, не думал ничего. / Так на баранину похоже. / И не болел я от него». Этот «голос» не комментируется. Слов не находится для объяснения каннибальства в самой передовой стране мира.

Тема террора против народной России, развязанного властью в конце 20-х годов, отзывается в надеждинских тетрадях мотивом «Комаринской», что придает этой теме привкус горькой бесшабашности:

Тема террора выводила Надеждина на явление Сталина. Понимал ли автор стихотворных тетрадей опасность, подстерегающую его на пути к сталинской теме? Конечно, понимал. Сталин для него страшнее «антихриста» Ленина. Вот запись, навеянная смертью жены Сталина — Надежды Аллилуевой: «Ленин Надежду свою нам оставил. / Сталин свою схоронил. / Умный Ильич уважать нас заставил. / Тот реноме уронил». Поясняя эти стихи, Яков Павлович делает такую приписку: «Ленин оставил нам Надежду, а у Сталина Надежда умерла». Пояснение весьма лукавое. Понимай, как знаешь: то ли о женах идет речь, то ли о Надежде с большой буквы. Каламбур в духе народного раешника, который нередко обращался к сильным мира сего, обыгрывая их личную жизнь.

И еще один фольклорный жанр присутствует в надеждинских тетрадях, когда Яков Павлович обращается к сталинской теме — неукротимо освободительный жанр анекдота. Именно под таким названием дана запись от 23 декабря 1934 года. Здесь переложен на стихи анекдот о Сталине, решившем посетить сумасшедший дом. Сюжет убийственно прост. Напуганное будущим визитом начальство заранее научило сумасшедших кричать здравицы в честь вождя: «Здравствуй, наш великий Сталин; / Вождь примерный и отец!» Но этот сценарий был нарушен молчанием одного человека. Сталин интересуется, почему он не кричит: «Тот сказал, как школьник: / „Ведь не сумасшедший я. / При больнице здешней дворник. / Вот работа в чем моя“».

Еще раз взглянем на дату под этими стихами: канун 1935 года. Начало массовых репрессий. Попадись дневник Надеждина на глаза бдительным гражданам, и его участь была бы решена однозначно. Бог спас. Судьба распорядилась так, что он умер своей смертью.

Многие страницы надеждинских тетрадей посвящены новой литературе, деятельности советских писателей. Автора дневника тревожит нравственное отступление тех, кого раньше называли гражданской совестью России. И здесь на первом плане имя М. Горького.

Сначала Надеждину показалось, что расхождение между «красноречивыми» словами писателя об СССР и действительностью связано с территориальной отдаленностью Горького от России: «Ах, Горький! На Капри ты / Смакуешь лишь мечты / О большевистском рае. / В несчастном нашем крае / Действительность не та». («На статью Горького по поводу техновредителей», 14 ноября 1930 г.) Автор дневника утверждает, что нет в советском обществе того единства, которое хотел бы видеть Горький: «Везде у нас кипит измена, / А в самой партии раскол. / Кровавая террора пена / Окрасила наш райский пол».

С переездом Горького в СССР критическое отношение к «буревестнику революции» усиливается. А в тетрадях акцентируется внимание на сознательное нежелание писателя видеть горькую правду. Горький в глазах автора дневника «комедиант», отворачивающийся от трагической жизни своих сограждан. Дневниковый диалог Надеждина с Горьким можно рассматривать как часть эпистолярного материала, связанного с письмами к писателю тех людей, которые пытались рассказать ему об истинном положении дел в Советском Союзе. Не услышав отклика со стороны прежнего кумира, они разочаровались в нем [211] .

Окончательный вердикт в адрес Горького Надеждин выносит там, где говорится о работе Первого съезда советских писателей. В записи «Связанная Муза» (25 августа 1934 г.) решительно отвергается идея новой литературы, спускаемая сверху. Отвергается метод социалистического реализма:

Новый метод для Надеждина — одно из проявлений «крепостнической» политики государства, которому служит Горький.

Еще одно писательское имя курсивно выделяется в надеждинском дневнике: Демьян Бедный. Понятно, почему Яков Павлович неравнодушен к этому имени. По своей стихотворной манере он во многом близок Д. Бедному. Их объединяет страсть к тотальной зарифмовке всего и вся, стихотворный фельетонизм, тяготение к лубку, раешнику и т. д. Но тем интересней наблюдать, как крепнет недоверие Надеждина к творчеству, от которого он, казалось бы, отталкивается. Автору дневника глубоко претит цинизм Д. Бедного по отношению к религии, к церкви. Претит приспособленчество к новой власти. В дни работы съезда писателей Д. Бедный становится объектом эпиграммы Надеждина, которая начинается так: «Вот появился и Демьян, / Вожак безбожных обезьян» (29 августа 1934 г.).

Будучи формально близким творчеству Д. Бедного, автор дневника по существу выступает против «одемьянивания» литературы. Тем самым Я. Надеждин (и не только он) создавал прецедент, который пока мало учитывается исследователями советской культуры двадцатых-тридцатых годов, в частности, культуры ивановского края. Как уже говорилось выше, речь идет о существовании народной контркультуры, стремящейся каким-то образом противостоять новой власти и насаждаемым ею мифам. Конечно, любое открытое проявление такой культуры безжалостно подавлялось. Чтобы избежать гибели, носители неугодного власти массового сознания должны были вести подпольный образ жизни, отрезая себе пути установления связи с литературной средой. Я. Надеждин не был в данном случае исключением.

Безусловно, и Якову Павловичу хотелось пробиться в печать, но он чувствовал свое одиночество среди пишущих, так как видел, что здесь доминирует конъюнктурность литературных устремлений, зависимость от пропаганды. Кроме того, Надеждин обладал достаточной критической саморефлексией, чтобы понять: его стихи носят доморощенный характер и далеки от настоящей литературы. А потому он и делал ставку на дневник в стихах, где можно быть честным с самим собой и открыто писать обо всем, что тебя волнует.