Чтение онлайн

Если взглянуть на Ивановскую область с высоты, то она может показаться своеобразным архипелагом, состоящим из городков, больших и малых поселков фабричного типа, окруженных морем деревень, лесов, полей. Постороннему глазу жизнь этого пространства может показаться серой и однообразной, лишенной каких-либо ярких примет. Унылая фабричная действительность, разъедающая природную ткань серединной России, уже в XIX веке, как уже говорилось выше, пугала писателей народнического склада, каким был, например, А. А. Потехин. В. Смирнов в «Водополе» попытался открыть романно-поэтический смысл существования одного из фабричных островков, основываясь, главным образом, на предании. Вакантным долгое время оставалось в ивановской литературе место писателя, который мог бы изнутри показать жизнь фабричного архипелага, включив ее в общероссийский контекст.

Заявка на такое изображение содержалась в творчестве Михаила Дмитриевича Шошина (1902–1975), писателя, несомненно, даровитого, чей талант был замечен еще Горьким. Само место рождения Шошина (деревня Яснево Кинешемского уезда Костромской губернии, ныне Вичугский район Ивановской области) способствовало тому, что будущий писатель мог с ранних лет наблюдать, «как фабрика взяла в руки деревню, деревня отступала и превращалась в рабочую слободу». «Так у меня, — констатировал Шошин, — и слились в жизни деревня с фабрикой, не знаю чистой фабрики и чистокровной деревни. Переплелись. И эта помесь родная мне. Все видится в рабочем крестьянин и крестьянин в рабочем». Это признание взято из автобиографии Шошина, опубликованной в иваново-вознесенском журнале «Ткач» в 1923 году. По-своему в этом признании обозначилась тема, которая открывала свою оригинальную нишу в «ивановском мифе»: сложнейшее переплетение судеб деревенской и фабричной России. Но художественно реализовать эту заявку Шошин не смог. Его довольно многочисленные прозаические произведения (рассказы, повести) стали иллюстрациями общепартийных тезисов об улучшении жизни в сельской глубинке, где под водительством мудрых секретарей колхозной парторганизации люди самозабвенно трудятся, где «светлый день» ознаменован «счастливым путем» в будущее (выделенные слова — названия книги и повести, соответственно вышедших в 1947 и 1950-х годах). Только в конце жизни в автобиографической повести с отличным названием «Фабрика за овином» (1977) Шошин, возвращаясь к годам своего детства и юности, начинает непосредственно, живо говорить о своей деревенско-фабричной России.

Видимо, Михаил Дмитриевич сознавал, что ему не удалось сказать главного, к чему он был призван. Не потому ли он с таким вниманием следил за развитием творчества Александра Малышева, вступившего в большую литературу в конце 60-х годов?

Уже в первых рассказах и очерках А. Малышева была заявлена «шошинская» тема: фабрика за овином. Шошин не ошибся в ученике. Именно Александр Васильевич Малышев (1938–1999) стал тем, кто может быть назван писателем, наиболее глубоко и емко представившим на литературной карте ивановского края мир фабричного архипелага.

Литературную судьба А. Малышева во многом была обусловлена первоначальными обстоятельствами его жизни. «Я родился, — читаем в малышевской автобиографии, — в городе Середа (г. Фурманов Ивановской области) 26 мая 1938 года и отношусь к тому поколению, детство которого совпало с войной. Как и многих моих сверстников, меня воспитывала и растила одинокая мать. Это в значительной степени предопределило мою судьбу, а позднее — и темы моих рассказов и повестей, время действия которых — конец сороковых-пятидесятых годов, а место действия — текстильный городок, фабрика, многосемейные дома.

Моя мать работала сновалем на Фурмановской фабрике № 2. В сентябре 1954 года шестнадцатилетним подростком пошел работать и я на эту же фабрику. Был курьером, станкообходчиком, хромометражистом ткацкого производства, учеником и помощником ремонтировщика прядильного производства. Здесь я своими глазами увидел, как трудятся женщины, вырастившие нас, чего стоит каждая наша обновка, кусок хлеба, которым мы были сыты, слушали рассказы бывших участников Великой Отечественной войны, которые выжили и вернулись к своим станкам и машинам. Думаю, и первые мои заметки в газету, и первые мои литературные опыты были вызваны желанием рассказать об этих людях» [335] .

Само время формировало Малышев как литератора, толкало его к новым взглядам на жизнь и литературу. Паренек из фабричного городка, с детства находящий отраду в книгах, рвался к культуре, был преисполнен стремлением познать тайны искусства. Закончив ивановское культпросветучилище, поступил в Литературный институт (закончил в 1972 году), где всерьез занялся постижением русской литературной классики. Читал и перечитывал Бунина, ставшего его любимым писателем. Был заворожен кинематографом Андрея Тарковского. На первых порах писал стихи, и весьма неплохие:

Эти и другие ранние стихи Малышева пронизаны молодостью, свежестью, характерными для «шестидесятников». Несомненное лирическое дарование, выразившееся здесь, чуть позже проявится в прозе, где будут преобладать не эмоции, а суровая материя жизни, где героями станут люди фабричного городка, а среди них на первый план выйдет драматическая женская судьба.

В повестях и рассказах, вошедших в книги А. Малышева «Такое счастье» (1979), «Вот такая история» (1980), «Заметы» (1987), «Портрет в светлых тонах» (1988) и др., мы встречаемся с множеством женских персонажей, одновременно похожих и непохожих. Малышевские героини — чаще всего, как выразился однажды Виталий Сердюк, «затюканные жизнью» бабенки, «хлебнувшие горя, одиночества, истосковавшиеся по ласковой мужской руке и изо дня в день отбывающие фабричную каторгу в сером грохоте гулких корпусов» [336] . Под пером Малышева эти «бабенки» становятся частью того большого народного мира, без которого не было бы победы в Великой Отечественной войне.

Терпеливость, особая покорность судьбе, понимаемая как преодоление страдания, — вот что отличает героинь А. Малышева. Они по-своему разделяют знаменитое пушкинское «на свете счастья нет». И не про них — «покой и воля». Главное жить — так, чтобы людям в глаза не стыдно было смотреть, чтобы не были нарушены заповедные моральные ценности, которые исповедовали еще их бабушки и дедушки. И здесь Малышев вступает, может быть, сам того не сознавая, в спор с народнической точкой зрения на фабричный мир, в котором «нет ни стыда, ни совести». В том-то все и дело, что, при отсутствии церкви в малышевских рассказах и повестях, мы постоянно ощущаем здесь то, что, перефразируя слова Л. Толстого о патриотизме, можно назвать «скрытой теплотой православия».

Уже в ранних рассказах открывается праведность женских характеров А. Малышева. Вся жизнь Прасковьи Скрябиной из рассказа «Письмо» — сплошное несчастье. Не повезло с мужем. «Бил он меня, — вспоминает Прасковья. — Люто бил <… > И теперь не пойму, за что, не пойму, за что он меня так. То, что я моложе вдвое, его бесило или еще что?.. Один раз откуда-то приехал пьяным-пьянущим. Я на восьмом месяце была… Сапог с него стаскиваю, а он: „Подай, — говорит, — мне бутылку, в горке которая“. Я ему: „Да уж лишку будет, Костенька, и так пьян — хуже нельзя“. А он и договорить не дал. Оскалился да как хватит меня сапогом в живот — я так замертво и повалилась <…> Сынка моего мертвым вынули и уже перед самой выпиской сказали, что не рожать мне больше… Тут мне все безразличным стало. Как одеревенела я…» А потом муж умер в белой горячке. Только раз улыбнулось счастье Прасковье. В годы войны, работая санитаркой в госпитале, встретила она хорошего человека. Выходила раненого Данилу Романыча, которого, по словам Прасковьи, привезли в госпиталь «слабенького, беспомощного, как дите малое». Семья у Данилы погибла, и он поселился у Прасковьи, почувствовав скоро себя хозяином в доме. Жили хорошо, но решил Данила Романыч навестить родину. Поехал и не вернулся. Из письма, полученного Прасковьей, следовало: не погибла его семья. Он счастлив и посылает Прасковье Владимировне «большое спасибо за все хорошее и доброе…» Финал рассказа, где говорится о реакции героини после того, как ей мать Шурки (повествование строится как воспоминание мальчика Шурки о военном детстве) прочитала неграмотной Прасковье письмо от Данилы Романыча, таков: «Прасковья, грузная, обмякшая, с опущенной головой, бесформенно темнела на сундуке в тени, и было что-то страшное в этой неподвижности. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она шевельнулась, с усилием подняла голову и заговорила:

— Ты… это… ну, пальто-то Костино перешила?

— Нет еще, только распорола.

— Вот и хорошо. Не перешивай… Или нет, Шурке перешей. Шурка-то у тебя в чем ходит? Пальто ему выйдет справное». Не нужно теперь Прасковье пальто, которое предназначалось Даниле Романычу, но даже в состоянии скорбного бесчувствия, вызванного письмом, в героине А. Малышева сработал инстинкт материнского добра, забота о тех, кто мал и беспомощен.

Здесь, конечно, вспоминается Солженицын. Прасковья — родная сестра героини из рассказа «Матренин дом». И это не заимствование. А. Малышев проводит свой «опыт художественного исследования» (вспомним авторское определение «Архипелага ГУЛАГ» того же Солженицына) жизни фабричного поселка, и его «праведники» несут на себе печать именно этого пространства. Доказательство тому — повесть «Ночная смена», где автор обращается к послевоенным временам и рассказывает, как он подростком был свидетелем подписки фабричных рабочих на государственный заем. В одну из ночных смен в кабинет мастера смены Бабикова вызывают ткачей, в большей части — женщин, и им предлагают отдать часть зарплаты в пользу государства. Едва сводящие концы с концами люди сначала оглушены этим предложением. «Нашли у кого занимать, — сокрушается ткачиха Дуся Ковалева. — Мне самой впору взаймы просить. Дети-то растут, из старых одежонок совсем повылезли <…> У Танюшки катанки разваливаются, плохая, видно, катка, зиму не носились. У Женьки малокровье признали, говорят — корми послаще. А из каких денег? И без того извертелась вся, все жилочки повытянуты. Гематоген да рыбий жир покупаю, хорошо — дешевые. Мать еще разболелась, месяц, как не встает. Так вот и живу: из долга в долг, из беды в беду…» Что на это может ответить совестливый мастер Бабиков? Одно может сказать: «Не у тебя одной, у всех так… И у тебя оно (государство) взаймы берет. Для того и берет, чтобы скорей, сообща одолеть тяготы эти, жизнь поправить…» И ведь действует этот аргумент на измученных жизнью людей. За малым исключением подписываются они на этот (будь он неладен!) заем. Подписываются, ради будущего детей. Подписываются, потому что жив в них общинный дух, согласно которому спастись можно только всем миром, помогая друг другу. Заем для них, как выразился один из героев «Ночной смены», — «авансец под лучшую жизнь».