Чтение онлайн

– Возможно, – односложно подтвердил ссутулившийся в кресле Белецкий. Не для Смирнова, с которым ситуация уже обсуждалась, но для всех остальных.

– Но ей-то откуда об этом знать?! – изумился капитан Цибальский. – Не в кабине же они… к-кхм. – Он, смутившись, кашлянул в кулак.

– Тесно там и острых краев много, – нарочито-серьезным тоном сказал Мелихов. – Даме бы не понравилось.

За столом послышались сдавленные смешки.

– Попрошу без шуток-прибауток, Павел! – Подполковник Кречетов осуждающе взглянул на молодого летчика. – Вопрос был задан резонный. Откуда Иволге знать то, что и для большинства людей-то новость?

Кречетов оглядел собравшихся за столом; взгляд его остановился на Белецком.

– Не может же быть, чтобы она научилась распознавать чувства точнее человека! Но откуда-то же она узнала. У вас есть объяснение, Игорь Дмитриевич?

– Не важно, – вмешался Каляев, до того все совещание молчавший, и только меланхолично поглаживавший пальцами серебристый корпус служебного планшета; Кречетов поглядывал на устройство с завистью. – Достаточно и тех людей, кто догадывался. Кто угодно мог ей сказать и теперь даже не помнить об этом. Допустим, упомянуть вскользь в разговоре друг с другом… Тут мы концов не найдем, но это и не важно. Важно другое: зачем искин передал информацию Абрамцеву?

– Возможно, тоже ненамеренно. – Кречетов пожал плечами. – Упомянула в связи с каким-то иным поводом.

– Каковых, надо полагать, предостаточно в кабине маневрирующего над сопками вертолета, – насмешливо сказал Каляев. – Возможно, ненамеренно. А если намеренно – то зачем?

Повисла неприятная пауза.

– На этот вопрос мы получим ответ только после того, как удастся допросить Иволгу, – сказал Смирнов. – Кожух выдержал взрыв, но сочленения элементов кибермозга пострадали от нагрева и удара достаточно существенно; кибернетики дают на первичное восстановление минимум трое суток. До того мы можем только выдвигать гипотезы. Прошу заметить: не ради того, чтобы кого-то обвинить! А для планирования наших действий. Вы предлагаете что-то конкретное, Михаил Викторович?

– Я предлагаю исходить из предположения, что Иволга может руководствоваться некой неясной, пока неизвестной нам мотивацией в своих действиях, – сказал Каляев. – А также, что она способна вводить людей в заблуждение. Даже опытных киберпсихологов.

Поднялся шум; сразу половина участников совещания заговорила одновременно – возмущаясь, не соглашаясь, поддерживая.

Когда Смирнов, наконец, сумел призвать всех к порядку, он обратился к Белецкому:

– Игорь. Ответь предельно кратко и однозначно. Так, чтобы понял каждый. То, о чем говорит инспектор Каляев, принципиально возможно?

– Да. – В наступившей тишине голос инженера прозвучал очень громко. – Теоретически возможно. Однако это…

– Достаточно! – перебил его Смирнов. – Раз возможно, то мы будем исходить из предположений, озвученных инспектором. Если Иволга, предположительно, может играть против нас «в темную» – нужно подумать и определиться, что мы можем ей противопоставить. Как можем вывести ее на чистую воду.

– Я подразумевал лишь то, что на данном этапе расследования нам стоит критически относиться к любым полученным от искина сведениям, – сказал Каляев. – А конкретные меры продумаем, когда получим больше информации.

Но его уже никто не слушал: только профессор Коробов, заведующий лабораторией киберсоциометрии, искоса взглянул в его сторону:

– Ко всему в нашем деле стоит подходить критически, Михаил Викторович: это само собой разумеется. Итак, давайте подумаем…

Совещание продолжалось еще полчаса и прошло в оживленном обсуждении; высказывалось множество самых разных предположений. По итогам Смирнов поручил Коробову адаптировать к задаче старый диагностический тест на «скрытые мотивы»: ни к какому другому результату оно ожидаемо не привело.

***

После совещания Смирнов остался в приемной давать комментарии прознавшим о случившемся представителям гражданских властей. Белецкий вернулся в научный корпус. Там, часом позже, его разыскала Абрамцева. Она был взбешена, и не пыталась это скрыть.

– Игорь! – Она вошла в кабинет инженера без стука и плотно притворила за собой дверь. – Осведомленность Птицы – твоих рук дело? Твоего длинного языка, чтоб тебя!

Белецкий отпираться не стал.

– Слава знает? – спросил он только, не отводя взгляда от запутанного чертежа на огромном, в полстены, мониторе.

– Нет, и не узнает, если ты сам ему не скажешь: хорошо бы тебе хватило ума хотя бы этого не делать, – зло сказала Абрамцева. – Он настолько же недогадлив, насколько на руку несдержан. Никому не будет лучше, если он нечаянно отправит тебя к праотцам.

– Зато ваш инспектор догадался. Но почему-то не стал меня п-прилюдно топить, даже –п-помог замять вопрос. – Белецкий, наконец, оторвался от экрана и повернулся к ней. Глядя на его осунувшееся лицо и темные мешки под глазами, она вдруг почувствовала к нему острую жалость; всего на миг – но этого оказалось достаточно, чтобы гнев утих.

– Не «ваш», а «наш» инспектор, Игорь. – Абрамцева со вздохом села на единственный не заваленный электронным хламом стул. – Каляеву нет нужды никого топить: мы тонем сами… Что сделано, то сделано, но объясни мне – почему? Зачем тебе это потребовалось? – Задала она вопрос, ответ на который в глубине души уже знала.

– Поговорить хотелось, – буркнул Белецкий и снова уставился на экран. – Не к Смирнову же мне было идти.

Абрамцева беззлобно выругалась.

«Почему хорошие люди совершают плохие поступки?» – для инспектора Каляева этот вопрос являлся занимательной интеллектуальной загадкой; майор Ош ан-Хоба, будучи шатрангцем до кончиков ногтей, принимал противоречивую и неприятную реальность с терпеливым сожалением. Но для Белецкого, чьи отношения с окружающими всегда складывались непросто, все выглядело иначе.

Ситуация, два года медленно развивавшаяся у него на глазах, была ему не вполне понятна и для него неприемлема – однако самые близкие и уважаемые им люди были в нее замазаны, а он, сторонний наблюдатель, мог лишь притворяться, что ничего не замечает, чтобы не сделать еще хуже. Этот клубок лжи и противоречий резал его по живому – но сожаление и разочарование, все накопившиеся за два года чувства, ему некуда было выплеснуть. Кроме как в железную жилетку ближайшего, мудрого, непоколебимо надежного друга.

– И давно ты с Птицей все это обсуждал? – спросила Абрамцева.

– Две недели назад. Не под запись, конечно, – не отрываясь больше от экрана, ответил Белецкий. Он не извинялся, хотя, безусловно, чувствовал себя виноватым – возможно, даже сильнее, чем следовало бы. Но к снедавшему его чувству вины примешивалось раздражение на тех, кто загнал его в этот тупик, выход из которого оказался первым шагом к пропасти. В висках стучало от злости и досады на Иволгу, подведшую его, вольно или невольно погубившую человека, которым он дорожил – но нуждавшуюся теперь в защите, как никогда раньше…