Чтение онлайн

Смеем усомниться в столь категоричном суждении уважаемого историка о том, что адмирал Н. Кузнецов не был причастен к осуществлению мероприятий по приведению флотов накануне войны в полную боевую готовность. Как хорошо известно, нарком ВМФ был вызван в 23.00 21 июня 1941 года в Наркомат обороны и проинформирован о возможном нападении в эту ночь немецко-фашистских захватчиков, тут же телеграммой от 23 ч. 50 мин. приказал флотам немедленно перейти в оперативную готовность № 1, а еще раньше, пока передавалась телеграмма, устно по телефону, не дожидаясь телеграммы, перейти на степень готовности № 1. Кроме приказа по телефону и телеграммы на имя командующих флотов, направил еще одну телеграмму для военных советов флотов следующего содержания: «В течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немцев. Нападение немцев может начаться с провокационных действий. Наша задача — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно флотом и флотилиям быть в полной боевой готовности, встретить возможный удар немцев или их союзников. Приказываю перейти на оперативную готовность № 1 (выделено мною. — А.К.). Тщательно маскировать повышение боевой готовности. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить. Кузнецов»{39}.

Таким образом, высшая степень боевой готовности флотам была объявлена наркомом ВМФ адмиралом Н. Г. Кузнецовым 21 июня 1941 года в 23 ч. 50 мин.

Не отстает от А. Мартиросяна в шельмовании адмирала Н. Кузнецова и С. Кремлев, упорно доказывая, что нарком ВМФ чуть ли не преступно опоздал со своими распоряжениями флотам о приведении их в высшую боеготовность, поскольку якобы высшее руководство страны уже сделало все необходимые распоряжения на этот счет чуть ли не за 10 часов до распоряжений адмирала:

«Адмирал Кузнецов, сообщая это (о том, что он получил информацию о готовящемся нападении немцев в Наркомате обороны в 23 часа 21 июня 1941 года. — А.К.), похоже не понял, что фактически сам развенчивает свою «заслугу» — ведь пресловутый приказ (выше цитированный нами. — А.К.) он отдал тогда, когда затягивание с его отдачей было бы равносильно измене»{40}.

Своими кавычками в слове «заслуга» он глумливо относит легендарного адмирала чуть-ли не к военным преступникам. А вот А. И. Микоян у С. Кремлева выглядит чуть ли не героем.

Своим умолчанием о зловещей роли Микояна в создании насквозь лживой легенды о «прострации» Сталина С. Кремлев недалеко ушел от тех, кто воздает ему почести в качестве объективного летописца.

О себе Сергей Тарасович Брезкун без излишней скромности пишет: «Я не историк, а ядерный аналитик. И, принимаясь за переоценки новейшей истории XX века, а также примыкающей к ней эпохи, не шел от личных симпатий и антипатий, не выстраивал заранее схем и не хотел исходить из чужих построений. Я не следовал за устоявшимися схемами, однако и не игнорировал их, но критически переосмысливал, стараясь оставлять то, что позволяло выявить историческую истину, а не подправлять ее в каком-либо заранее заданном ключе: «коммунистически-официозном», националистическом, прозападном или антисоветском. Не стремясь к лаврам чрезмерно (а порой — и злостно) беллетризующего историю Валентина Пикуля или поверхностно-залихватски трактующего ее Александра Бушкова, я хотел добиться легкости, но не легковесности восприятия читателем серьезных фактов и оценок».

С. Кремлев упрекнул адмирала Кузнецова не только в том, что он «не поднялся» по окончании бесовского доклада Хрущева, но и в том, что он якобы, хотя и косвенно, но поддержал этого лжеца в том, что Сталин впал в «прострацию». Действительно, что может подумать вдумчивый читатель, узнав от С. Кремлева, что Кузнецов, хотя и не утверждает, но «…как-то обмолвился, что он-де увидел Сталина чуть ли не через неделю после начала войны». Однако уточнить, где это адмирал «обмолвился», он не пожелал, видимо, приберег для своего следующего «убойного» произведения. Историк, писатель и отличный знаток биографии И. В. Сталина В. М. Жухрай тоже пишет об отсутствии в Кремле Сталина в течение трех дней — 23, 24 и 25 июня 1941 года, но точно указывает источник, откуда он почерпнул эти сведения{41}. Правда, тут же Жухрай уточняет, что: «Нарком Военно-морского флота Кузнецов, который указан в записях дежурных секретарей как бывший на приеме Сталина 23 июня 1941 года, утверждает, что 22, 23 и 24 июня не мог найти Сталина и добиться встречи с ним»{42}. Разница в один день, вернее почему 22 июня, по воспоминаниям Кузнецова, трансформировалось в 25 июня в утверждении Жухрая, он не пояснил, похоже, в силу очевидности того факта, что 22 июня Сталин в Кремле был, а среди принятых им в этот день 17 человек некоторые заходили в кабинет дважды (Тимошенко, Жуков, Маленков, Вышинский), и даже трижды, в том числе адмирал Кузнецов (Берия, Микоян, Ворошилов, Кузнецов). Логика рассуждений Жухрая, вероятно, была следующей: Кузнецов утверждает, что в течение 3 дней не видел Сталина и называет 22–24 июня, из которых два дня (23 и 24) подтверждаются другими свидетелями, следовательно, в силу аберрации памяти он несколько «перепутал» дни и сдвинул событие на один день назад. Что ж, бывает! Еще не такие «проказы» «аберрирующей» памяти мы уже выше рассмотрели, хотя Кузнецов по жизни обладал буквально фотографической памятью. Однако простим эту ошибку начинающему стареть бывшему наркому ВМФ (книгу «Накануне» он закончил писать в 1966 году, будучи 62 лет от роду) и в дальнейшем, солидаризуясь с Жухраем, что он «не мог найти Сталина и добиться встречи с ним 23–25 июня 1941 года», — будем считать, что именно эти три дня Сталин отсутствовал в Кремле.

С. Кремлев бездоказательно утверждает, что Кузнецов «…как-то обмолвился, что он-де увидел Сталина чуть ли не через неделю после начала войны», то есть, надо полагать, где-то с 22 по 28 июня, поскольку 29 и 30 июня Сталин действительно отсутствовал в Кремле и эти дни в промежуток времени «чуть ли не через неделю» уже входить не могут. Получается целая неделя, а чтобы получалось «чуть ли», надо исключить хотя бы один день, скорее всего это 28 июня. Итак, по Кремлеву получается, что нарком нагло лжет, поскольку он в течение этих шести дней ежедневно, причем по нескольку раз на день, встречался со Сталиным в его кремлевском кабинете. Вот как выглядит временной расклад его посещений кремлевского кабинета Сталина в эту «чуть ли не неделю» согласно Журналу учета посетителей кремлевского кабинета Сталина:

— 22 июня трижды: 8.15–8.30; 9.40–10.20; 15.20–15.45;

— 23 июня дважды: 3.45–5.25; 23.55–00.50;

— 24 июня дважды: 16.20–17.05; 16.45–17.00{43};

— 25 июня трижды: 01.40–05.50; 20.30–21.40; 21.05–24.00{44};

— 26 июня дважды: 14.50–16.10; 22.00–22.20;

— 27 июня дважды: 21.30–23.30; 01.30–02.35 (уже на 28 июня).

Поскольку подлинность записей в Журнале регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина не вызывает никаких сомнений, то вышеприведенные выписки из Журнала как бы красноречиво «поддерживают» версию С. Кремлева — лгал, мол, отважный адмирал, втаптывая тем самым в грязь Сталина и косвенно поддерживая своего гонителя Хрущева. Таким образом, появились и сосуществуют две взаимоисключающие версии, объясняющие поведение вождя в первые дни, возникшие якобы благодаря свидетельству адмирала Н. Г. Кузнецова:

— В. М. Жухрая, что Сталин тяжело болел и не мог находиться в Кремле, пластом пролежав 23–25 июня с температурой за 40 °C, которая засвидетельствована врачом-отоларингологом (ЛОР) профессором Б. С. Преображенским;

— С. Кремлева, что адмирал однозначно лгал, что не мог добиться приема Сталиным в течение «чуть ли целой недели».

При этом Журнал как бы однозначно подтверждает версию С. Кремлева, одновременно опровергая версию В. М. Жухрая, поскольку вождь в течение всей недели, с 22 по 28 июня, включительно принимал в своем кремлевском кабинете посетителей, но и по первой и по второй версии получается, что адмирал лжет. Действительно, разница небольшая — отсутствовал ли Сталин в Кремле три дня или чуть ли не неделю, как это якобы (по С. Кремлеву) утверждает адмирал Кузнецов сам лично, по первой версии, или приписывает ему эту ложь С. Кремлев.

Загадка, да и только!

Как уже говорилось, практически все исследователи «загадочного» поведения Сталина в первые дни войны спотыкаются на главном вопросе: почему И. В. Сталин не выступил с обращением к народу 22 июня 1941 года? И всяк по-своему пытается объяснить этот феномен, о чем выше уже упоминалось (А. Мартиросян, О. Рубецкий). Приведем еще одно объяснение, которое выдвинул И. Пыхалов в своей книге «Великая оболганная война»:

«А как же быть с тем, что 22 июня по радио выступил не Сталин, а Молотов? Ну, во-первых, как мы видели из воспоминаний Димитрова, текст речи Молотова был плодом коллективного творчества собравшихся в сталинском кабинете членов Политбюро. Во-вторых, рассматривающие этот факт как непреложное доказательство сталинской растерянности совершают весьма распространенную ошибку, перенося нормы сегодняшней политической жизни на реалии предвоенного СССР. В самом деле, современный политик западного типа просто обязан мелькать на телеэкране, раздавая интервью и выступая с речами по поводу и без повода. Однако Сталину завоевывать симпатии «электората» было ни к чему. Поэтому, не будучи записным оратором вроде Троцкого и прочих безвременно ушедших из жизни «пламенных революционеров», выступал он крайне редко.

Так, за весь 1936 год Сталин выступил с одной-единственной публичной речью — «О проекте Конституции…», 25 ноября. В 1937 году Иосиф Виссарионович выступает трижды: два раза на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) и затем — 13 декабря перед московскими избирателями, в канун выборов в Верховный Совет. Однако в следующем, 1938 году вождь советского народа порадовал нас лишь одной речью, выступив в мае перед работниками высшего образования.

В 1939 году Сталин выступил на XVIII съезде партии с программной речью о работе Центрального комитета. И больше ни разу.