Чтение онлайн

Я задумался. Да, с патронами туго - пока есть, а завтра может и не быть! А что потом: самострелы, ножи? Барачники, значит, к этому и готовятся? Ну-ну, посмотрим. Если что, уж вас-то Клыков и без автоматов... этот церемониться не станет.

– Что-то не пойму, - спросил я, глядя в глаза откровенно ухмыляющемуся барачнику, - для чего ты мне это говоришь? Доложу Белову, он из тебя душу вытрясет, а про всё дознается.

– А не надо из меня душу вытрясать. Я и так, что спросите, расскажу. А куму непременно доложи, - Мухомор затянулся самосадом, - вдруг похвалит? Только я так думаю, что в этих делах кум лучше нас с тобой разбирается. Если бы ты что-то конкретное знал, тогда другое дело, а так... решать, конечно, тебе, стоит ли беспокоить человека из-за врак, да пьяных разговоров? Он сплетен больше нас с тобою слышал. А ты что подумал? В бараках и не такое по пьяни сболтнут, нельзя же всему верить! А для того, чтобы ты понял, про что мы думаем, я и рассказал. Ты меня в стука... э-э, предлагал сотрудничать. Я в камере отдохнул, и докумекал - в покое не оставите! Лучше с тобой иметь дело, потому что ты нормальный мент. У тебя к каждому свой подход, всех под одну гребёнку не стрижёшь и в грязь мордой только за то, что мы барачники, не макаешь. Или, к примеру, баба ваша, Олька: она, конечно, злая, но правильная. Справедливая! Мы таких уважаем. А то всякие бывают: к некоторым доверия ни на копейку - и с вашего стола жрут, и с нашего крошки подбирают.

– Зря не болтай, - сказал я резко.
– Ты, вообще, о ком говоришь? Среди ментов крыс отродясь не водилось! Да с вас и взять-то нечего!

– Это как посмотреть! Немножко здесь, немножко там - и наберётся. Кто из ваших крысячит - не скажу, слишком я мелкая сошка, чтобы знать, но советом поделюсь - не со всяким откровенничай. Друзьям, и тем лишнего не сболтни. А то по молодости да неопытности влетишь сам, и подставишь других. Я в жизни много чего повидал, и до сих пор живой. Значит, плохого не посоветую. Просёк?

Я кивнул, мол, понял тебя, дядя Миша. Наверное, врёт барачник, но, такое дело: несмотря на дружбу нашу крепкую, Ольга, если сую нос в её служебные дела, посылает далеко-далеко. Значит, даже мне до конца не верит. Не раз я над этим фактом задумывался.

– Если просёк, слушай дальше, - сказал Мухомор.
– Кто знает, как повернёться? Если буча случится, может кровь пролиться, а мне пачкаться резона нет. Раньше удавалось мокрые дела обходить стороной, и сейчас не собираюсь в них залезать. Хороший ты парень, душевный, Хозяин тебя не зря выделяет. Не пропадёшь ты, если умных людей будешь слушать. А там и обо мне вспомнишь, заступишься по старой дружбе.

– Ладно, - сказал я, - посмотрим, как получится. За добрый совет, конечно, спасибо, да не о том сейчас разговор - мы с тобой об оружии говорили. Если действительно решил помочь, скажи, где ещё поискать? Ведь есть же, а?

– Откуда мне знать? Я говорю - мне бы спокойно жизнь дожить. Не лезу я в эти дела. Мне велели сходить, забрать да припрятать, и всё. Ты стукачков поспрашивай, что меня сдали, они ж, наверное, знают! А я не при делах.

Обмяк Мухомор после сытного обеда, лицо расслабилось - хорошо ему. Трубочка дымит, на плите чайник закипает, а молоденький мент, открыв рот, доверчиво слушает наставления тёртого мужика - что ещё для счастья надо? Самое время дожать Мухомора: несколько вопросов, глядишь, и ляпнет, забывшись, что-нибудь интересное. Я почти собрался поднести дяде Мише стаканчик шнапса - фирменного, ментовского, чтобы подумалось барачнику, будто в рай попал. Может, забудет об осторожности, язык и развяжется. Не успел я уважить дядю Мишу, потому что явился нежданный гость. Ох, не простого человека занесло к нам, совсем непростого! Сам Пасюк в гости пожаловал!

Не нравится ему, когда его так называют. Говорят, пытался он себе другое погоняло выдумать, а ещё, поговаривают, любит Пасюков, когда его по имени величают. Только в бараках по имени разве что близкого кореша назовут. Опять же, прозвище позабыть можно, а фамилия-то останется, от неё избавиться не выйдет. Есть такие, кто в глаза побоится назвать человека прилипшим к нему ещё до Катастрофы прозвищем, а за глаза всё равно скажет, да ещё и ухмыльнётся ехидно.

Встал нежданный гость посреди комнаты, губищи в улыбке растеклись, зубы, как на витрине; каждый рассмотреть можно, и ни одного настоящего - все жёлтым металлом блестят. Сам здоровущий - на голову меня выше, и вдвое шире! Как вошёл - неуютно сделалось, пахнуло свинарником и немытым телом. Я от неожиданности растерялся - надо же, сам пришёл. Мухомор скукожился, хотя гость на него и не глянул.

Следом появился Захар. Щёки в пунцовых пятнах, губы до белизны сжаты, усы встопорщились. Видно - взбешен человек. Накостылял бы кому-нибудь, лишь бы повод нашёлся.

– Здравствуй, Олежка, - сказал, будто кот мурлыкнул, Пасюков.
– Наслышан, наслышан о твоих подвигах. Молодец!

– Ага, - ответил я вежливо, - здрасьте. Чайку налить?

Я поднялся за чайником.

– Ты себе налей. А мне чаи гонять некогда, работа, понимаешь. Я на минутку, надо бы уладить одно недоразумение. Давай, Захар Викторович, как договорились.

Захар сел на моё место. Его взгляд пронзил Мухомора, желваки заиграли, а пальцы сжались в мосластые кулаки. Если бы на меня так глянули, я бы, пожалуй, струхнул. И Мухомора проняло. Потух дядя, вся самодовольная уверенность куда-то подевалась! А Захар посмотрел-посмотрел, и зарычал:

– Вали отсюда. Собирайся и... пока я не передумал.

– Как это?
– не понял Мухомор.

– Так это, - процедил Захар.
– Так это! Свободен ты, Михаил. Иди на все четыре стороны. С тебя сняты обвинения, ты опять честный гражда... тьфу, человек. Открылись новые обстоятельства, и в связи с этим... да, чуть не забыл. Я извиняюсь перед тобой за причинённое беспокойство! А сейчас - быстро встал и пошёл. И чтобы духа твоего здесь не было!

Мухомор понял, что ситуация чудесным образом переменилась, но ещё не понял, хорошо это для него, или не очень. На всякий случай он вежливо заулыбался. Я застыл с горячим чайником в руке. А Пасюков опять замурлыкал:

– Давай, Миша. Пойдём домой. Я всё уладил. Нечего тебе здесь околачиваться, чужие харчи лопать.

Мухомор наконец-то смекнул, что к чему, и сказал развязно:

– Я же знал, ты приятеля в беде не бросишь. Ты, Беня, человечище! Можно я тебя обниму?

– Ни к чему, Миша, ни к чему. Люди должны помогать друг другу.

Когда они уходили, Мухомор украдкой посмотрел на меня, и еле заметно пожал плечами, мол, а я причём?

Потом, когда Захар, махнув полстакана, немного успокоился, я поинтересовался:

– Объяснишь?

– Чего объяснять? Сам не видишь?! Попросили отпустить, вот и отпустил. Очень сильно попросили, - ответил почти спокойно Захар.

– Кто попросил-то?
– ошарашено спросил я. Не так много в Посёлке людей, к чьим такого рода просьбам Захар может прислушаться. Человека три, самое большее - четыре.

– Тебе какое дело? Ну, Асланян, дальше что? Дабы не нагнетать напряжённость. Его слова, не мои. Так и сказал: "дабы не нагнетать напряжённость". Понимаешь?

Я не понял:

– Асланян что, совсем обалдел? Ему, вообще, какое дело?

– Мне плевать на Асланяна. Ты подожди. Немного подожди. Вот где у нас эти пасюки будут!
– Захар сжал кулаки, показывая, где у него будут пасюки.
– А сейчас не бери в голову. Работай, как работал.

И саданул кулаком по столу:

– Сволочи!

И ещё раз, гораздо сильнее:

– Суки!

* * *

Ржавый мялся; ладони суетливо комкали замызганную тряпочку. Его взгляд постоянно убегал, и я не мог за него зацепиться. Понятно - человечек волнуется. А чего, спрашивается, нервничать, если не виноват? Кое-какие его делишки мне известны - подворовывает немного. А кто безгрешен? Главное, Ржавый меру знает, не зарывается: там ненужную железку прихватит, здесь пару гвоздей в карман положит, а в Посёлке на металл всегда найдётся покупатель. Если кому инструмент нужно сладить, лопату, или нож - тоже к Ржавому обращаются, сделает качественно, и дёшево. Каждый вертится, как может - понятно, жизнь у нас такая. Подружка у мужика, значит, деньги нужны - и это мне понятно: кому эдакое чучело без денег надобно? Опять же, если нужда возникнет, его всегда можно взять за одно место, и будет человечек весь наш. Но сейчас я пришёл по другому поводу. Так что, Ржавый, напрасно ты беспокоишься. Береги нервы.