Чтение онлайн

– Без него будет власть Хагимы, - говорит Чонгра.
– Ты ведь понимаешь смертепоклонников? Жаль, что ты не видел город Хагимагдаш. Но ты ведь слышал о нём? Всё, что говорят - правда. Джунгли далеко, людям нет нужды сражаться с ними - они грызутся за скудный кусок между собой. Они, эти люди из города, всегда голодны, даже когда у них есть еда, и ненавидят друг друга, потому что им кажется - у другого кусок жирнее. Трупы в канавах и золото, которым оплачивают смерти. Это может быть везде. И пойми: желание Тадзида превратит вспаханные поля в джунгли, но и ростки проса и пшеницы поднимаются на полях из сердца Тадзида...

Аши выдыхает.

– Что мне делать?
– спрашивает он спокойнее.

Чонгра берёт с корня, свёрнутого спиралью в поставец, холщовую сумку. Аши вдруг узнаёт эту сумку и тянет руку. Чонгра отдаёт ему его собственные инструменты: молоточки, долотца, формы для обработки меди...

Под сумкой лежит несколько листов меди, приготовленных для чеканки. Аши гладит их пальцами и вдруг, вещим разумом Тадзида, понимает: это медь Хагимы. Из этой меди он должен был сделать ей чаши для крови. Какая юркая тварь из народа джунглей пробралась в храм Хагимы и украла эти листы - он не знает, да ему и всё равно.

Аши понимает: это будут чаши для чистой воды джунглей. И ещё это будет лицо Тадзида - настоящее его лицо, не изуродованное смертным золотом - на меди, которая не выцветет и не потрескается.

– Наверное, мне нельзя делать это здесь, - говорит Аши.
– Тадзид болен. Звон меди будет мучить его, мешать ему задремать.

Из глаз Тадзида вдруг уходит страдание. Он чуть улыбается уголком рта, не тронутым золотом - и на здоровой щеке появляется ямочка, как у покойного отца Аши.

И душу Аши захлёстывает сострадание и любовь. А Чонгра говорит:

– Пение твоей меди, Аши, вылечит, а не ранит. Ты будешь делать здесь всё, что тебе подскажет твоё чутьё и твоё ремесло. Тадзид не может сказать, я не знаю - а ты, похоже, уже понял.

– Я понял, - говорит Аши. Его душа полна солнечным светом.

Аши стоит в зарослях, на самой кромке джунглей, и смотрит на вспаханные поля.

Ему как-то не по себе.

Широкая полоса выжженной земли отделяет заросли от мира людей. Кто-то применил крутые меры - огонь. Это безумие могло кончиться большой бедой. Зачем они попытались сжечь джунгли у самой деревни?

Поля на удивление зелены, будто роса напоила их вдоволь. Дыхание Тадзида... Вряд ли жители деревни думают об этом. Аши издали смотрит на крохотные фигурки сельчан.

Целую луну у Аши болела душа за четырёх женщин, оставшихся в деревне. Хотелось бежать и узнать. Теперь - вот она, крыша хижины, принадлежащей семье Аши, виднеется из-за других крыш. Что держит Аши на месте?

Страх? Тоска?

То, что Аши уже не совсем принадлежит деревне?

Может быть, дело в том, что жена его - в джунглях? Лунные ночи, шелестящие листья, жаркое гибкое тело - чешуя под пальцами, как горячий полированный сердолик, кожа, как влажный шёлк. От волос... от побегов повилики пахнет влажной зеленью и мёдом... Золотые змеиные глаза мерцают во мраке. Истинная возлюбленная. Прикосновения птичьих лап - не девичьих пальцев...

Может ли дхангу - дикая тварь из джунглей - выносить и родить человечье дитя? Или ребёнок Аши будет таким же, как его мать: спина в чешуе, цветущие волосы, змеиные глаза - зрачки щёлками, птичьи лапки вместо рук?

Аши вспоминает, как Чонгра пришла впервые, ночью, нагая, и как совершенна была её девичья грудь в зелёном лунном сиянии, и как нежны были её губы, и каким откровением были прикосновения. "Скажи, Чонгра, - говорит Аши между поцелуями, - ты ведь пришла ко мне не из благодарности? Я ещё помню, как ты сказала там, в овраге..." "То, что я сказала в овраге - осталось в овраге, - смеётся Чонгра.
– Я пришла к своему возлюбленному, человеку, который на равных с богами!" И Аши понимает, что уже так давно и так сильно любит, что даже не удивлён.

Её, тварь из джунглей. Зелёную силу страсти и нежности.

Какая разница, какими будут их дети! Чонгра - любима, и её дети будут любимы. Если когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь Аши и Чонгра смогут жить вместе...

Аши не может привести жену в дом своей матери.

Отец Чонгры, Тадзид, божество джунглей, давно их благословил, но что Аши делать в джунглях? После того, как закончен сияющий лик Тадзида на звонкой меди, как мёртвое золото стекло с его тела вместе с живой водой джунглей из медных чаш, после того, как мёртвое золото ушло в землю - что Аши делать в заброшенном городе? Ничего-то Аши не умеет... ни сгущать солнечный свет, ни собирать в пригоршни свет светлячков, ни вдыхать жизнь в семена, ни заставлять деревья ветвиться...

А то, что умеет Аши - зачем оно в джунглях?

Если странная его сила, делающая медь сильнее золота, и та - человечья?

Человек должен работать, если в нём есть хоть какой-то смысл. А если ему говорят, что ремесло его - чудотворство, то он должен творить чудеса. А для Аши любая работа - в мире людей.

И мать. И сестрёнки.

"С ними всё хорошо", - говорит Тадзид. Аши поверил бы, но слышит в его голосе печаль, видит в золотых глазах - сомнение. Отец джунглей не умеет лгать - прям, как его джунгли, честен, щедр и жесток так же.

И на вопрос, на попытку уточнить - не отвечает. Что такое "хорошо" для Тадзида? Может, сыты и здоровы, а может - их души ушли на новый круг или пребывают в благодати. Это ведь хорошо - когда души пребывают в благодати?

Аши не может жить, не зная. Тоска привела его к деревне.

Аши знает, что Чонгра смотрит на него из сумеречной чащи. Не подходит к кромке выгоревшей земли, к убитой жаром траве, к пеплу. Но смотрит на Аши.

Не останавливает. Но надеется.

А сердце Аши разрывается между миром джунглей, где жена и приёмный отец, и миром людей, где сёстры и родная мать. И не хватает мудрости решиться на что-то.

Знакомый человек идёт с полей по дороге. Будь кто-то другой, Аши не окликнул бы, но с Рами его многое связывает. Ночной мотылёк связывает, страшная ночь вампира и смерти. Аши окликает:

– Рами!
– и выходит из зарослей, отодвигает ветки.

И у Рами меняется лицо. Аши видит: кровь отливает от его щёк в глубину тела. Лицо - как восковое. Что это - ужас?

Аши делает шаг, а Рами подбегает и останавливается. Не касается щеки, не смеет дотронуться. И в глазах у Рами отчаяние.