Из истории раннегреческого общества
Шрифт:
Однако, после работы Белоха [233] западноевропейские историки стали гораздо осторожнее относиться к панфиникийской гипотезе. Поэтому характерно, что такой осторожный историк, как Ван-Гельдер, первый из историков Родоса, уже иначе трактует этот вопрос. Он считает, что финикийцы не могли появиться на острове до заселения его греками и никогда прочно на нем не обосновывались. Мифологическую традицию о заселении Родоса финикийцами он склонен считать не отражающей историческую действительность. Это — только мифология, но не история. [234]
233
J. Beloch. Die Phoeniker am Agaischen Meer. RM, XLIX, 1894, стр. 111 сл.
234
VG. стр. 63 сл.
Интересно, что археологи гораздо дольше придерживались гипотезы финикийского распространения в бассейне Средиземного моря, чем историки. И это, несмотря на то, что наличный археологический материал датирует появление финикийцев не раньше VIII в. до н. э.
Наиболее рьяным последователем «финикийской теории» является Поульсен, посвятивший вопросу о влиянии финикийского искусства на раннюю Грецию целую монографию. [235] По его мнению, финикийские фактории на Родосе возникают вскоре после 1000 г. до н. э. Автор указывает при этом на родство фигурок из слоновой кости, найденных в Камире, с женскими фигурами из того же материала из Нимруда. Камирские статуэтки были найдены вместе с греческой керамикой (древнеродосскими вазами). [236] Анализ орнаментального стиля родосских тарелочек приводит Поульсена к выводу, что они представляют смесь финикийского влияния (особенно финикийских бронзовых чаш) с греческими элементами. Таким образом, довольно непоследовательно заключает автор, их родиной могло быть лишь то место, где жили и финикийцы и греки, находясь между собой в долгом и близком общении. Этим местом являлся Родос. [237]
235
F. Poulsen. Der Orient und die fruhgriechische Kunst. Berlin, 1912; о Родосе ср. стр. 83 сл.
236
Поульсен вынужден признать, что вследствие небрежности и ненаучности первых раскопок в Камире это можно лишь предполагать «с большой степенью вероятности»!
237
Так называемый «финикийский» материал на Родосе фактически не старше VII в. до н. э. Впервые классификацию фаянсовых статуэток и сосудов дал Л. Эзей: L. Heusey. Cataloge des figurines antiques de terre-cuite du Musee du Louvre, 1, Paris, 1891, стр. 217 сл. Он различал в них чисто египетские вещи и наряду с ними статуэтки со смешанным египетским и ассирийским стилем, который он приписывает финикийцам. Одновременно, однако, Эзей склонен допустить, что четыре типа статуэток, встречающихся и в Камире и в северной Финикии, скорее всего заимствованы финикийцами у греков. Материал не дал ему повода утверждать о наличии на Родосе финикийских факторий. Однако, находясь под влиянием финикийской теории, Эзей, вопреки археологическим показаниям, считает, опять-таки лишь на основе все тех же мифологических сказаний, что финикийцы оказывали влияние на Родос с древнейших времен. Но поскольку влияние финикийцев на древний Родос на археологическом материале не прослеживается (финикийские изделия появляются в архаических некрополях Родоса в период, непосредственно предшествующий колонизации), Эзей должен, строго говоря, допустить вторую волну финикийского влияния или, как договаривает за него стоящий на его позициях Поттье (Е. Pottier. Catalogue de vases antiques de terre-cuite du Musee du Louvre. Paris, 1896, стр. 150), „une recrudescence des importalations plieniciennes“. Иначе говоря, получается следующая, совершенно антиисторическая картина: финикийцы заселили Родос, влияли на него, потом перестали влиять, потом вновь началось их влияние. Никакой исторической и социально-экономической базы под эту концепцию не подводится, да она и не могла бы быть подведена даже при желании авторов.
Вывод Поульсена непоследователен уже потому, что в определенный период развития производительных сил, выходя на арену более расширенных торговых отношений, родосцы могли подражать и действительно подражали финикийским бронзовым и серебряным изделиям в целях завоевания рынков, но их «длительное сожительство» при этом было отнюдь не обязательным. «Длительное сожительство» скорее привело бы к созданию аналогичных сосудов и к смешению населения, как о том повествует Диодор в мифе о Кадме.
Поскольку археологи подчас, как мы видели, придают историческую реальность мифологии в большей степени даже, чем историки, следует несколько задержаться на вопросе о мифологических свидетельствах наличия финикийской колонизации на Родосе.
Наибольшее значение обычно придают рассказу, сохранившемуся у Диодора, о прибытии на Родос Кадма, воздвигнувшего храм Посейдону и оставившему при нем финикийцев для совершения культа.
По мифологическим представлениям, Минос был сыном Зевса от Европы, дочери Феника (финикийца); братом Европы был Кадм, эпоним фиванских кадмейских царей. Уже здесь проглядывают представления, роднящие Кадма с Миносом.
Это подтверждается несомненной близостью археологических памятников минойского Кносса и кадмейских Фив. Кносский дворец находит себе явную параллель в сохранившихся остатках минойского дворца в Фивах (с тем же отсутствием характерного для микенских дворцов мегарона). Сохранились незначительные фрагменты фресок фиванского дворца, которые указывают также на их близость с фресками Кносса.
И если в мифах Кадм прибыл в Беотию из Финикии, а не с Крита, то это лишь потому, что ко времени возникновения легенды о Кадме в ее дошедшем до нас позднем и греческом варианте, греки помнили лишь о прибытии Кадма и приурочили родину Кадма не к забытому ими Криту, но к Финикии, которая считалась у греков, подобно Египту, страной древней цивилизации.
Никаких элементов финикийской колонизации в Беотии нет. Отсюда ясно следует, что Кадма правдоподобнее связывать с Критом; это подтверждается и для Фив и для Родоса.
Как я уже пыталась показать, и тельхины связаны отнюдь не с Финикией, но с Критом. Культ Афины Линдии, возникший на месте поселения микенской поры, уходит корнями в религиозные представления критян. Наличие изображения быка в храме Зевса также ведет нас к минойскому почитанию быка и к культу критского Зевса, а не к сидонскому Ваалу.
Таким образом, и мифологический материал, при ближайшем рассмотрении, несет на себе лишь поздний финикийский налет, когда в VII и VI в. до н. э. греки многое склонны были связывать именно с финикийцами.
Против финикийской теории свидетельствует также и тот факт, что полые статуэтки со свободной прической, часто называемые «псевдоегипетскими», очень популярные на Кипре и обычные в Финикии, не нашли распространения на Родосе. [238]
Весь наличный в архаических некрополях Родоса археологический материал не только не дает повода к утверждению давнего заселения Родоса финикийцами, но, и более того, свидетельствует как раз о том, что на Родосе и вообще не было финикийских факторий, даже в конце IX — начале VIII в. до н. э. Влияние финикийцев чувствуется лишь тогда, когда в керамике распространяется мода на «ориентализирующий стиль». Но к этому я вернусь позднее.
238
Так же обстоит дело и со статуэтками так называемого „псевдоассирийского'' стиля, распространенными в Финикии.
Уже в конце микенского периода на о. Родос, как это я пыталась показать в первой главе, начали проникать дорийцы. К началу IX в. до н. э. остров стал дорийским.
Преобладанию дорийского элемента на Родосе сопутствуют развитие родосской геометрической керамики и кремация как основной способ погребения. Последние раскопки в некрополях Ялиса и Камира сильно обогатили имевшийся в нашем распоряжении родосско-геометрический материал. [239]
Характерными для родосской геометрической керамики являются сосуды, представляющие по орнаменту переход от микенского к геометрическому. [240] Это сильное влияние минойско-микенской техники и орнаментации на геометрический стиль, характерное и для Крита и для Родоса, приводило даже к попытке вообще отрицать наличие геометрического стиля как на малоазийском побережье, так и на юго-восточных островах Эгейского моря (в том числе на Крите и Родосе). [241]
239
К сожалению, территориально довольно большой архаический некрополь Ялиса сильно разрушен последующими захоронениями, происходившими либо непосредственно на территории более древних погребений, либо в самих погребениях, причем и скелеты умерших и инвентарь при них уничтожались. Кроме того, самый способ кремации покойника вместе с инвентарем имел следствием порчу ваз; частично вазы здесь же разбивались на мелкие части. Из 96 погребений архаического некрополя Ялиса 54 датируются геометрическим периодом. Наряду с полным трупосожжением, существовал и обычай захоронения кремированных остатков взрослых в больших пифосах и детей — в пифосах, горшках, амфорах, стамнах и гидриях (Ср.: An., VI/VII, стр. 331 сл.). Кремация производилась на кострах вблизи места погребения; сосуды разбивались, а затем все содержимое костра вместе с золой, пеплом и костями переносилось в ров, приготовленный для погребения; при погребении в сосудах сожжение также совершалось на кострах.
240
Ср. находки геометрической посуды в архаическом некрополе Феры: Н. Dragendorff. Thera. Untersuchungen, Vermessungen u. Ausgrabungen in d. Jahren 1895—1898, II (Theraeische Graber) 1903, Berlin, стр.181 сл. Ср. также материал, подобранный Дюга: А. Dugas. Les vases «rhodien-geometriques». BCH, XXXVI, 1912, стр. 495 сл. Автор выделяет, по существу, лишь две группы чисто геометрических родосских ваз: к первой группе им отнесены сосуды, поверхность которых покрыта лаком; на плечиках — простой линейный орнамент, расположенный в закрытой рамке. Ко второй группе относятся сосуды, на которых орнамент занимает большую часть поверхности; наряду с простыми линейными фигурами очень распространены изображения птицы. Довольно большая группа родосской керамики представляет и переходный тип от геометрического к ориентализирующему стилю. Интересующая нас группа (переход от микенского к геометрическому) представлена, главным образом, большим количеством амфор, орнаментированных на горле и плечиках змеевидными линиями и спиралями. Изображения их см.: А. Furtwangler. Erwerbungen К. Museen zu Berlin im Jahre 1895. Jahrb. D. deutsch. arch. Inst., I, 1886, стр. 149. — S. Wide. Geometrische Vasen aus Griechenland. Arch. Jahrb, XV, 1900, стр. 51.
241
Ср.: I. Boehlau. Aus ionischen und italischen Necropolen. Leipzig, 1898, стр. 78. Однако этот тезис, выставленный Бёлау, теперь полностью отпал в свете новых археологических данных.
В высшей степени характерным для этих минойско-микенских переживаний являются огромные пифосы, достигающие иногда 1,5 м вышины, с выпуклым штампованным орнаментом. [242] Геометрический орнамент, разделенный на пояса, несет на себе явное влияние минойской керамики. [243] Пифосы кносского дворца явились несомненным прообразом родосских пифосов. Наиболее древние экземпляры пифосов датируются IX—VIII в. до н. э. [244]
242
Этот орнамент создавался путем наложения деревянных пуансонов на поверхность сосуда.
243
Очень распространены спирали разных форм — простые, двойные переплетенные или вписанные в угол одна в другую наподобие стилизованной чашечки цветка; наряду с ними налицо, конечно, и линейные геометрические фигуры, неизвестные Криту. Распространенными фигурными изображениями являются кентавры и воины: кентавры с верхней (человеческой) частью туловища. Они вооружены обычно деревцами, вырванными с корнем из земли. Воины вооружены лишь двойным топором, либо обоюдоострой секирой и мечом; реже — изображения колесниц или гоплитов. Иногда даются зоны {так — HF} быков со склоненными головами и согнутыми передними ногами, создающими впечатление падающих фигур. И вооружение и пояса быков определенно напоминают образцы микенского искусства.
244
А. Маюри считает возможным датировать их „скорее IX в., чем VIII в.“ (Ant VI/VII, стр. 336). Это же наличие минойского влияния на рельефные пифосы отмечали и для других экземпляров, найденных вне Родоса, но, вероятно, вышедших из родосских мастерских (Е. Pottier. Les vases archaiques a reliefs. BCH, XII, 1888, стр. 491 сл. — F. Dummler. Pithosfragmente aus Datscha. AM, XXI, 1896, стр. 229 сл.). Более поздние образцы этих пифосов (VII—VI вв. до н. э.) были найдены в архаических некрополях Камира (CR, IV, 1931, стр. 24): погребения 177 и 178 дали экземпляры все еще очень больших пифосов; погребения 165 и 183 экземпляры, уже гораздо меньшие по размеру. Ср. CR III, 1929, стр. 16: погребения 79, 84, 99. Сомнения Якопи в древности происхождения этих пифосов неубедительны и недоказательны; он должен признать и наличие пифосов, датируемых VIII в. до н. э. Якопи игнорирует большое сходство техники и орнамента этих пифосов с кносскими. Он обходит полным молчанием и тот факт, что в архаическом Родосе мы встречаемся (Врулия) и с храмом, аналогичным кносскому святилищу, и с ритуальной посудой, сходной с критской. Характерно также наличие на Родосе трона Геры, представляющего точную копию кресла тронного зала кносского дворца. Наличие минойского дворца в Ялисе (не исключена возможность и существования такого дворца в Линде и Камире) убедительно свидетельствует о том, что в пору процветания Крита Родос был одним из важных центров минойской культуры. С конца VIII в. и в VII в. до н. э., наряду с продолжающимся изготовлением рельефных пифосов, появляются пифосы без штампа с художественной росписью. Размеры их тоже начинают уменьшаться.
В этот период продолжающегося сильного влияния микенского керамического мастерства, мы решительно нигде не встречаемся с каким-либо влиянием финикийского искусства. Тем самым отпадает, как совершенно несостоятельное, одно из основных утверждений Поульсена о финикийском влиянии на Родосе в рассматриваемое время. [245]
Период геометрической керамики на Родосе занимает длительное время, с IX до VII в. до н. э., но в VII в. уже налицо сосуществование геометрического стиля с ориентализирующим.
245
Поульсен (Poulsen, Orient u. fruhgr. Kunst, стр. 163) утверждает, что примитивность греческого искусства в геометрический период показывает, насколько опустошительным являлось переселение племен и как мало корней оставило в греческом искусстве крито-микенское искусство. Это утверждение порочно по существу. Поульсен далее пытается видеть воздействие финикийцев в выборе сюжетов для орнамента: изображения мужчин с конями и „особенно частые, чисто декоративные изображения змей“ на геометрических сосудах. Как я пыталась показать, изображение змей является несомненным наследием минойско-микенских религиозных представлений, которые находят свое отражение не только, как полагает Поульсен, в их связи с богинями, амулетами и письмом, но и в керамике: в позднемикенский период уже появляется орнамент в виде змеи как на очаге, так и на сосудах. И почему Поульсен считает, что змея, как «чисто орнаментальный мотив» должна быть непременно заимствована с сосудов также с «чисто орнаментальным мотивом змеи»? Наивность и формализм данного утверждения бросаются в глаза. Более того, почему Поульсен полагает, что змеи на раннегеометрических сосудах (ср. лепные змеи на ручках, тянущиеся к горлу сосуда) обязательно и всегда являются лишь эстетическим украшением? Это тоже неверно. Вообще, как кажется, всякое стремление свести все многообразные проявления раннегреческого искусства к единому (финикийскому) знаменателю всегда обречено на неудачу.
На интересном археологическом материале Врулии Кинку удалось установить наличие в VII в. до н. э. на Родосе местных керамических мастерских, которые одновременно вырабатывали и геометрическую и ориентализирующую посуду. [246] Таким образом, даже в период распространения новых ваз существовал спрос и на керамику старого образца, которая находила сбыт среди некоторой части населения острова. Сосуды этих мастерских почти все без исключения (кроме одного экземпляра, найденного в Навкратисе) обнаружены на территории самого острова, и поэтому принадлежность их к родосской керамической продукции несомненна.
246
Ср.: Kinch, Vroulia, стр. 161 сл. Одна из этих мастерских имела своей маркой, помещенной обычно на оборотной стороне ножки сосуда, — спираль, вторая — два концентрических круга и третья — геометрический орнамент в форме колеса.