Чтение онлайн

Коза нагнулась над питьем и отвернулась от него. Понурясь, Селезнева вышла.
– Вот вы где, - сказала гостья в самодельной шляпе, низенькая. Селезнева поздоровалась с ней.
– Он придет смотреть вас, - объявила гостья.
– Я - советовала бы. Покойница была франтиха, у него все цело полон дом вещей.
– Подняв с земли фонарь, они пошли, обнявшись, медленно.

Гость прибыл - в котиковой шапке и в коричневом пальто с барашковым воротником.
– Я извиняюсь, - говорил он и, блестя глазами, ухмылялся в сивые усы.
– Напротив, - отвечала Селезнева. Гостья наслаждалась, глядя.

– Время мчится, - удивлялся гость.
– Весна не за горами. Мы уже разучиваем майский гимн.

– Сестры,

– посмотрев на Селезневу, неожиданно запел он, взмахивая ложкой. Гостья подтолкнула Селезневу, просияв.

наденьте венчальные платья,

путь свой усыпьте гирляндами роз.

– Братья,

– раскачнувшись, присоединилась гостья и мигнула Селезневой, чтобы и она не отставала:

раскройте друг другу объятья:

пройдены годы страданья и слез.

– Прекрасно, - ликовала гостья.
– Чудные, правдивые слова. И вы поете превосходно.
– Да, - кивала Селезнева. Гость не нравился ей. Песня ей казалась глупой.
– До свиданья, - распростились наконец.

Набросив кацавейку, Селезнева выбежала. Мокрыми пахло. Музыка неслась издалека. Коза не заблеяла, когда загремел замок. Она, не шевелясь, лежала на соломе.

Рассвело. С крыш капало. Не нужно было нести пить. Умывшись, Селезнева вышла, чтобы все успеть устроить до конторы. Человек с базара подрядился за полтинник, и, усевшись в дровни, Селезнева прикатила с ним.
– Да она жива, войдя в сарай, сказал он. Селезнева покачала головой. Мальчишки побежали за санями.
– Дохлая коза, - кричали они и скакали. Люди разошлись. Согнувшись, Селезнева подтащила санки с ящиком и стала выгребать настилку.

– Здравствуйте, - внезапно оказался сзади вчерашний гость. Он ухмылялся, в котиковой шапке из покойницыной муфты, и блестел глазами. Его щеки лоснились.
– Ворота у вас настежь, - говорил он, - в школу рановато, дай-ка, думаю.
– Поставив грабли, Селезнева показала на пустую загородку. Он вздохнул учтиво.
– Плачу и рыдаю, - начал напевать он, - едва вижу смерть.Потупясь, Селезнева прикасалась пальцами к стене сарая и смотрела на них. Капли падали на рукава. Ворона каркнула.
– Ну что же, - оттопырил гость усы.
– Не буду вас задерживать. Я вот хочу прислать к вам женщину: поговорить.
– Пожалуйста, - сказала Селезнева.

САД

Делегаты окружного съезда союза медсантруд сидели на скамейке и беседовали о политике. Дорожные корзиночки стояли между ними. Утреннее солнце грело. Развалясь, они вытягивали ноги и блаженствовали.

Улыбаясь, делегатки медленно ходили вокруг клумб. Они смотрели на цветы, склоняя набок головы.
– А в будущем году еще прекрасней будет, говорил садовник Чау-Динши. Растроганные делегатки окружили его.
– Можете пустить фонтан?
– просили они.

Чернякова посмеялась, глядя на них.
– Ишь,- сказала она. В красном галстуке, в кудряшках над морщинами, она сидела под акацией.
– Господин китаец, что я вам скажу, - подозвала она.
– Сегодня будем хоронить Таисию, уборщицыю: вы, пожалуйста, уже.
– С огромным удовольствием, - ответил Чау-Динши, и она встала и пожала ему руку.
– Мы надеемся, - простилась она и, сорвав травинку, повернулась и пошла, мурлыча.

Поэтесса Липец встретилась ей, и она остановилась и любезно поздоровалась: - Мое почтение, товарищ Липецковая, куда спешите?

Обмахнув скамейку, поэтесса Липец села и откинулась. В сегодняшней газете были напечатаны ее стихи:

гудками встречен день. Трудящиеся

– и она, под плеск фонтана, декламировала их.

Чернякову ждали неприятности. Ей объявили, что ее уволят, если она будет принимать гостей. Она заголосила.
– Это кучер доказал, - сказала она.

Гроб с Таисией прибыл из больницы. Кучер привязал вожжами лошадь и пришел сказать. Управделами отпустил конторщиц проводить Таисию. Построились за гробом. Чернякова, поправляя галстук, встала с профуполномоченным, за ними встали регистраторша с курьершей, а за ними - машинистки: Закушняк и Полуектова.
– Но, - крикнул кучер и, держа концы вожжей, пошел рядом с телегой. Загремели по булыжникам колеса. Профуполномоченный взмахнул рукой, шесть голосов запели. Чау-Динши прошел по саду с колокольчиком и выпроводил посетителей. Он запер на замок калитку и догнал процессию. Чернякова оглянулась на него. Пенсионерка Закс, постукивая палкой, подскочила к нему и спросила, кто покойница.
– Уборщица окрэспеэс, - ответил Чау-Динши любезно.
– Знаю я ее, - сказала радостно пенсионерка Закс.
– Я с ней служила вместе, когда я была секретарем союза работпрос.
– Она посеменила, чтобы попасть в ногу, и запела, подымая голову, как курица, глотающая воду. Солнце жарило. Пыль набивалась в рты.

Таисию засыпали. Вскочив на дроги, кучер укатил. Девицы побежали. Секретарь союза медсантруд дал им по делегатскому талону на обед в столовой - надо было захватить места, пока не набрались сезонники. Пенсионерка Закс, попрыгивая, шла с китайцем. Чернякова возвращалась с профуполномоченным.

– Товарищ профуполномоченный, - учтиво говорила она, - на меня доказывают, но подумайте, какая моя ставка: двадцать семь рублей.

В окрэспеэс уже никого не было. Один отсекр окрэмбеит, товарищ Липец, инженер-электротехник, еще сидел. Он подал заявление о прибавке и начал каждый день задерживаться. Он держал газету: был его портрет, его статейка и стихотворение его дочери:

гудками встречен день. Трудящиеся.

Чернякова заперла все двери и смотрела на него.
– Товарищ Липецков, почтительно сказала она, проведя ладонью по губам, - я уж пойду, а то сезонники наскочат. Ключ повесьте в телефонной, если милость ваша будет: у меня там ключевая соберительница, кассыя ключевая.

Было жарко. Тротуар размяк. Телеги, подвозившие кирпич к постройкам, громыхали. Регистраторша, курьерша, машинистки Закушняк и Полуектова уже поели и плелись распаренные, ковыряя языком в зубах. Они перемигнулись с Черняковой.
– Хорошо?
– спросила она и заторопилась. Образованные люди чинно ели, отставляя пальцы и гоняя мух. На кадках пальм было выведено "Новозыбков". На стенах висели зеркала. Напротив Черняковой интересный кавалер любезничал с девицей.
– Вы и сами лимонады, - наливая ей стаканчик, говорил он, - только красненькие.
– Неужели я такая красненькая? удивлялась она.
– Ишь ты, - посмеялась Чернякова и, доев, утерла губы галстуком и вышла, повторяя этот разговор.

Стараясь обогнать друг друга, ей навстречу, бородатые, неслись сезонники. В окрэспеэс она открыла окна. Воздух ворвался. За крышами видны были луга, стада пестрелись, голые мальчишки бегали вдоль речки. Чернякова подоткнула юбку, засучила рукава и начала уборку.
– Вы такие красненькие, говорила она, делала приятную улыбку и смеялась.

Перестали грохотать телеги. Конартдив, резерв милиции и ассенобоз по очереди проскакали к речке: подымалась пыль и затемняла солнце. Тусклое, оно спускалось к кепке памятника. Сад был полон. Женщины стояли у фонтана и бродили вокруг клумб. Мужчины, развалясь, в рубашках из "туаль-дю-нор", сидели. Волейбольщики скакали, отбивая головами мяч. Пенсионерка Закс ходила за китайцем.

– Я воображаю, как вам скучно с нами, - говорила она. Чернякова подошла и слушала с участием.
– Умерла Таисия, - сказала она, кашлянув. Побагровели облака и побледнели. Съезд союза медсантруд закрылся и запел "Вставай". Цветы запахли. Громкоговоритель закричал "Алло". Темно стало, присматривать за посетителями стало трудно. Чау-Динши прошелся с колокольчиком. Он запер на замок калитку и пошел к Прокопчику. Пенсионерка Закс и Чернякова провожали его. Фонари покачивались тихо. Запах сена прилетал с лугов. В окне у оптика стояли гипсовые головы в очках, и в их глазах то загоралось электричество, то гасло.
– Господин китаец, это красота, - сказала Чернякова.
– Замечательные вещи, - согласился Чау-Динши. Пенсионерка Закс, насупившаяся, простилась.
– Не подумайте, что я устала, - предостерегла она.

Костры плотовщиков горели у реки. Луна всходила. Золотые буквы водной станции окрэспеэс блестели. Поздние купальщики плескались в темноте. Прокопчик сосал трубку. Он был рад гостям.
– Мое почтение, - приветливо здоровались они, - как поживаете?
– и жали ему руку.
– Прилетела культотдельша, - рассказал он, - требовала, чтобы все были в трусах. Качали головами и смеялись. В городе горели огоньки. Вода журчала.
– Кучер на меня доказывает, сукин сын, - пожаловалась Чернякова.
– Эх, - сказала она, заиграла на губах и завертелась, грохоча. Мужчины ей подтопывали. Галстук разлетался.