Чтение онлайн

Я - приглядывалась к ним.

Сад цвел на сцене. Нимфа за кустом белелась, прикрывая грудь. Митрополит Введенский возражал безбожнику губернского значения Петрову.

Мы рассматривали зрителей. Отец сидел, зевая. Он кивнул мне. Гостьи, - объяснил он.

– Вот он, - засияла Иванова и толкнула меня: Жоржик с электрической увидел нас.

– Электрик, - рекомендовался он мне.

– Выйдемте, - сказала Иванова и в фойе, отсвечиваясь в мраморных стенах, под пальмой упрекала его. Он оправдывался, задирая брови.
– Я хотел прийти, - в чем дело?
– говорил он, - но, представьте, прачка подвела.
– А ну вас, - отворачивалась Иванова томно.

Препираясь, мы спустились к улице Москвы. Бензином завоняло. Невский вспомнился - с автомобильными лучами и кружащимися в них снежинками.

От бакалейной, наступая на чужие пятки, мы шагали до аптеки и повертывались. Милиционериха стояла скромно, в высоко надетом поясе. Встряхнулась лошадь, и бубенчик вздрогнул.

– Пушкин, где ты?
– говорили впереди. Конфузясь, Иванова прыскала. Товарищи, - солидно сказал Жоржик.
– Неудобно.
– Нa плешь, - оглянулись на него.

Снимая шапку, он раскланивался.
– Доброго здоровья, - восклицал он. Я присматривалась.

У больших домов отец догнал меня. Он что-то говорил, смеясь, и пожимал плечами. Я поддакивала и хихикала, не вслушиваясь. Было пусто в переулках. Вырезанные в ставнях звезды и сердца светились.

– в магазине Кнопа,

– пели за углом.

Маман была оживлена. Сапожной мазью и помадой пахло. Библия лежала на столе.

– Все, все предсказано здесь, - радостно сказала нам маман и посмотрела значительно.

3

Маман прислушалась.
– Идут, - вскочила она и концами пальцев обмахнула грудь - как стряхивают крошки.

Как всегда, мы вышли переждать под грушами.

Кулич был виден. Цинерария стояла на окне.

Христос,

– задребезжали в доме. Запах церкви прилетел. Кругом звонили. Кошка, глядя вверх, следила за аэропланами. Затопотали по ступенькам. Духовенство, надевая шляпы и качая талиями, спускалось, и маман, величественная, с крыльца кивала ему.

Прибыли хозяева и поздравляли.
– Милости прошу, - усаживала их маман. Все улыбались.

– Я к больным, - сказал отец. Я тоже улизнула. Вилки и ножи стучали вслед.

Гуляли семьи. Маленькие дети спали на руках. Колокола звонили. "Праздники, - расклеены были афиши, - дни есенинщины".

Гостьи семенили, горбясь, - торопились к нам, в роскошных кофтах и в чалмах из шалей. Я свернула в садик, нелюбезная.

Шуршали листья - прошлогодние. Травинки пробивались.

– В Пензе, - разговаривали на скамье, - все женщины безнравственны.

Подкралась Иванова, ткнула меня пальцем и сказала: - Кх.
– Она благоухала. Коленкоровые фиалки украшали ее.

– Я тянула счастье, - засмеялась она.

Хлопала калитка. Совработники в резиновых пальто входили. Щелкнув сумкой, мы смотрелись в зеркальце. Часы пробили.
– Знаю, - встала Иванова, где он.

Громкоговорители на площади хрипели. Кавалеры в новеньких костюмах, положив друг другу руки на плечи, толпились над лотками. Яйца стукались. В окне светился транспарант с цитатой, и веревка, унизанная красными бумажками, висела. Мы вошли. Засаленными книжками воняло. Подпершись, библиотекарша сидела за прилавком. Дама в профиль красовалась на ее воротнике.

– У вас щека запачкана, - сказала Иванова.

– Это от пороха, - ответила она и посмотрела гордо.

Общество друзей библиотеки заседало - Жоржик и стеклографистка Прохорова. В голубом, она жевала что-то масляное, и ее лицо блестело.

Жоржик был рассеян. Вдохновенный, он ерошил волосы. "Проклятие тебе, раскрашивал он надпись, - мистер Троцкий". Вежеталем "Виолетт де Парм" пахло.

– Лозгун?
– приблизившись, спросила Иванова мрачно. Я посторонилась. "Виринея" и "Наталья Тарпова" лежали на рекомендательном столе. В газете я нашла товарищ Шацкину: она идет в рядах, - "Прочь пессимизм и неверие", несет она плакатик, - "Пуанкаре, получи по харе", - реет над ней флаг.

Дождь хлынул. Отворилась дверь. Все посмотрели.
– Гришка с огородов, объявила Прохорова.

Невысокий, он стоял, отряхивая кепку с клапаном...

Из главной комнаты, присев на стул, на нас смотрела подавальщица. Мы чокались, стесняясь. На столах были расставлены бумажные цветы.

– За ваше, - подымал галантно Жоржик и опрокидывал.
– Жаль, - горевал он, заедая, - что здесь не разрешают петь: как дивно было бы.
– Да, соглашались мы, а подавальщица вздыхала в другой комнате и говорила: Запрещено.

– Вы чуждая, - сказала Прохорова, - элементка, но вы мне нравитесь.
– Я рада, - благодарила я. Тускнели понемногу лампы. Голоса сливались. Откровенности и дружбы захотелось. Иванова встала и пожала Прохоровой руку.
– Я иду, - бежала я тогда.

Прильнув к окну, хозяева подслушивали. Цинерария бросала на них тень. За занавеской ложки звякали, маман солидно рассуждала, гостьи, умиленные, поддакивали ей.

Я уходила, спотыкаясь.
– Набралась, - оглядывались на меня. Хихикнув, совторгслужащие говорили шепотом: - Кабуки.
– Громкоговорители наигрывали.

В театре, как всегда, стреляли. Чистильщик сапог укладывал свой шкаф. Мороженщики, разъезжаясь, грохотали.

Шум стоял на улице Москвы. На паперти толпились кавалеры, покупая семечки.

В фойе чернелись пальмы. Рыбки разевали рты. Гремел оркестр. Зрители приваливались к дамам. Али-Вали отрeзал себе голову. Он положил ее на блюдо и, звеня браслетами, пронес ее между рядами, улыбающуюся.

– Не чудо, а наука, - пояснил он.
– Чудес нет.

Мы переглядывались в изумлении. У дверей толкались. Зашипев, взвилась ракета. Звезды над аптекой вздрагивали.

Я одна осталась. В темноте отзванивали. Щелкали по башмакам шнурки.

Украинская труппа топотала, вскрикивая: - Гоп.
– Губернский резерв милиции раздевался, сидя на кроватях.

Сонные собаки подымали головы. В разливе отражались какие-то огни.

На огородах было тихо. Ничего не видно было. Сыростью прохватывало.

4

Груши падали, стуча. Хозяева выскакивали и, бросаясь, схватывали их. По приставленной к забору лестнице они перелезали на соседний двор и возвращались с яблоками: юс толленди.