Чтение онлайн

— Да? — Ему представилось, что этот кефир с остатками волос придется выпивать, чтобы добро не пропадало — тошнота. Он никогда не дарил ей роз, и однажды простоял в Магадане два часа за тюльпанами, а сказал, что купил у спекулянтов: ей так больше нравилось.

Ему отчетливо, как какой-нибудь Ванде, привиделся приветливый молодой смуглый человек, рыбак, протягивающий его любимой женщине букет роз, который на самом-то деле невиданная электронная бомба, после взрыва которой ничего не останется, в том числе и слияния душ.

Вот уж чего недостает на юге с его сумасшедшей жарой, так это сил, чтобы в конце дня суммировать впечатления, и от этого как бы тупеешь. Искорки какие-то пробегают перед закрытыми ночными глазами, разрозненно, и надобно им промелькнуть не раз и не два по одной траектории, чтобы проторить ощутимый след, называемый мыслью. Это утомительно, но иначе жизнь становится мотыльковой, бессвязной. Надо давать себе отчет о быстротекущих днях, формулировать, только тогда наступает ощущение, подобное насыщению едой.

Больно тяжко было уезжать из пансионата. От Канибадама до Ташкента пришлось провести бессонную ночь, от накопившегося раздражения началась ссора, когда сдавали чемоданы в камеру хранения в Ташкенте. В столичном городе предстояло провести несколько часов, насладиться его красотами. Но они разъехались в разные стороны. Как же он мог бросить ее с ребенком? Когда обида жжет, как огонь, теряешь над собой контроль. Может быть, он все-таки верил, что она пойдет вслед? Может быть, никто из двоих не думал, что это всерьез? Ну и, в конце концов, им на один и тот же поезд. Случайно (или закономерно?) встретились часа через два в универмаге. Некоторое время играли в молчанку, но сын стал звенышком, скрепившим цепочку.

Потом он признался себе, что хотел увидеть реакцию мальчика — с кем пойдет. Дурацкий эксперимент, такой же не умный, как у мальчика с осой — укусила! Конечно, мать всегда ближе. Неважно, что она сторонилась сына, пропускала многие его откровения, которые коллекционировал отец. Не нужен никакой молодой человек с букетом роз или со связкой рыбы, достаточно сына и жены, чтобы испытать испепеляющую ревность.

Нет, это недостойное чувство, подумал он. Хорошо хоть, оно остается тайной. А мальчик так интересно растет, что оторваться невозможно. Она же сама видела, как он бросился выручать варана из рук незнакомых мальчишек. «А если бы вас за хвост! Ящерица пользу приносит, а вы! Барабеки!» — Такая сила была в тоне мальчика, такое благородное негодование, что ящерица, похожая на крохотного дракона, обрела свободу. Мальчишки, значительно старше малыша, зауважали его и проявили снисходительное дружелюбие улыбками и возгласами.

Мальчик, идущий во главе ватаги белым ангелом, увидел на берегу канала небольшую змейку, которая поначалу напоминала из-за своей неподвижности ветку с ободранной корой. Мальчик тронул змею, она зашевелилась, и это привело всех в замешательство. Мальчишки поинтересовались, нужна ли им эта змея. Нет? Тогда мы ее возьмем.

— Только не надо мучить.

Мальчишки достали из сумки пустую бутылку. Вялая змея, ловким движением взятая за хвост, скользнула в узкое пространство и оказалась заткнутая пробкой. Только тогда, она зазмеилась по стеклянным стенкам. «Мы ее не будем мучить. Старикам на базаре продадим. Полсотни дадут. Они из змей лекарство готовят. Зрение обостряет».

Вот уж, воистину, хоть стой, хоть падай. Мамочка-то и от вида ящерицы была близка к обмороку, а змея, когда шевельнулась, повергла ее в озноб и крапивницу.

Отец мироощущал себя шляпой, натянутой по самые уши на безмозглую голову, а мальчик, как ни в чем ни бывало, нарисовал такую картинку: «Будем теперь с папой змей ловить и продавать».

Отец был восхищен таким ходом мысли сына. Он думал, что они вдвоем одержали над мамой небольшую моральную победу. Незадолго до отъезда отец купил мальчику пластмассовый конструктор, собрали вместе несколько автомобильчиков. И тут появился в продаже другой конструктор, совместимый с первым, только электрический. Отец ликовал, ведь он сможет показать, как действуют шестеренки и, замедляющий движение, но дающий силу, стальной червяк. Последнее слово было понято женой буквально, и на восторги мужа она отозвалась с явным позывом на рвоту: только не за столом об этом, пожалуйста…

И вот, несмотря на червячно-змейное взаимопонимание, мальчик в центре Ташкента спрятался за спину мамы и выглядывал оттуда осуждающе. Это задело и обидело отца, будто предательство. Он не был готов к такому обороту и не смог обернуть случившееся в шутку. Сердился на себя за малодушие. Возмущался сыном и женой и весь день озирался по сторонам, ожидая застать врасплох галантного незнакомца, подающего смуглую руку мадонне с младенцем школьного возраста.

Это бдение вымотало его и исказило мироощущение. Так что когда в поездке обидели жену, он смалодушничал, и обрадовался, как радуется мальчишка, когда мать накажет обидевшего его брата.

Было это в шестом часу в поезде, куда забрались они, измученные жарой за сорок, со спутанными мыслями и чувствами, когда теряется ощущение реальности происходящего. Вместо ожидаемой прохлады вагона, чистоты, приветливой проводницы они окунулись в жаркую грязь. К тому же, их купе оказалось занято.

Другое семейство безропотно удалилось в ответ на гневный всплеск дамы в джинсах, эта победа внушила ей мысль о том, что справедливость будет торжествовать и впредь. Мальчик тут же забрался с ногами на полку, перепачкал белые гольфы в саже и стал трогать все, до чего смог дотянуться, покрываясь новыми слоями въедливой дорожной грязи, которая, ей-богу, сродни космической пыли и отмывается не с первого раза и не детским мылом.

Пока повеселевший отец мальчика расталкивал по багажникам чемоданы, разгневанная мать привела проводницу — невозмутимую полноватую женщину с линялыми волосами — и попыталась устроить ей выволочку.

— Вот полюбуйтесь: грязь, жара. Давайте-ка возьмите тряпочку и аккуратно все протрите. И откройте окно. На гвоздях оно у вас, что ли? Постели тоже не мешает принести.

— Если у вас есть двадцать пять рублей на штраф, можете окно разбить, — не без изящества ответила продавщица, и лицо ее наполнилось особым злодейским одухотворением. — Постели я вам, конечно, выдам. А уж за грязь извините. Я тут ни причем. Санитарный врач не должен был состав принимать. У них в Ташкенте мойщиков не хватает. Ничего не поделаешь.

— Да? — Пассажирка завибрировала от смущения. — Я же ездила в купейном. Коврики. Занавески чистенькие, — пробормотала она без прежней уверенности, но с хрипотцой начинающейся тихой истерики.

— Когда это было, милая? — Проскрежетала, будто железом по стеклу, проводница. — Лет десять-пятнадцать назад.

— Вы мне не тыкайте. Еще чего не хватало.

— Я и не тыкаю. Объясняю. От жизни отстали. Фирменные — и то задрипанные, а уж про обычные поезда и говорить нечего — к нам мойщики и не заглядывают.

— Разве это обычный поезд? Но это же купейный? До Ташкента нам продали билеты в купейный, а он оказался плацкартным. Черт ногу сломит. Купейный же лучше?

— Да куда уж лучше!

— Есть еще мягкие? — Тон решительной дамы понизился еще на две эмоциональные октавы, а проводница выросла на глазах, превращаясь в сфинкса.

— Если вам так хочется, я вам устрою. Доплатите и переходите покормить клопов в мягком.

— Клопов? — На ее лице смертный ужас. — А литерный?

— Литерный! Литерный! — Проводница задохнулась. — В литерном не нам с вами ездить!