Чтение онлайн

Неважно, что Матильда Петровна рассказывала об этом соседу уже сто раз. Для него и для нее эти слова как «доброе утро». Сама беседа впереди. Вот и чайник вскипел. Свеженького заварить нужно. С мятой.

Не вместе пьют, но одновременно. Матильда Петровна угощала Мстислава Васильевича то пончиками, то пирожками, а он, в свою очередь, потчевал соседку и готовить умел — не разнообразно, но вкусно — мастерски сушил сухарики, и так, и этак, и с солью, и с ванилью. Умел и торт испечь, но предпочитал готовые. Похуже, зато времени для жизни сберегается уйма.

— А женились бы вы, Мстислав Васильевич, — говорила тогда соседка. — Женились бы, цены бы вам не было.

— Опять вы за старую песню? Сами знаете, пять раз окручивался, а толку? Нет, вы мне скажите, какой толк и смысл? Чтобы было, кому зарплату приносить? И причем тут цена? У нас торговля людьми запрещена законом.

Матильда Петровна терпеливо молчала: пусть выговорится. С одного разу все не выскажешь, не выплачешь, не высмеешь. Про своего душа до сих пор болит. Котенка утопить — и то жалко, а тут мужик.

— Не любила вас ни одна, чтобы по-настоящему, как следует, значит, — проговорила в задумчивости Матильда Петровна, она полагала, что при этом у Чудецкого сладко замирает сердце.

Не любила, зато не утопила, подумал Мстислав Васильевич. Повадились мужей убивать. Одна вон кухонным ножом под ребра, прямо в сердце саданула. И ничего ей не было. Якобы только попугать хотела, а он дернулся и сам накололся. А сколько таких, что без ножа режут, — на трех работах вкалывать заставляют, в могилу сводят, а сами фьюить с денежками на материк!

— У Васи моего вон женка больно уж легкомысленная, — продолжала, как ни в чем ни бывало Матильда Петровна. — Может, время теперь другое, я не спорю, но вы меня извините — штаны напялить и вечерами в кафе их протирать. Курево и пойло. Танцы-шманцы до упаду. Ну что за удовольствие? А бабушка пусть внука до ума доводит. И еще у них мода такая — недовольными быть. Разве так с детьми надо? Накричит, а потом игрушками задабривает.

— А я летал во сне. К чему бы это?

— Мой тоже летал. А утонул. Глупо верить снам. Кстати, у меня телевизор что-то барахлит. Вторая программа идет бледно. Глянете как-нибудь?

— Обязательно.

Вот и поговорили, называется. Когда-то Чудецкого зло брало от таких бессодержательных разговоров с женщинами. А сейчас он почти смирился. Остается осадок, но не надолго. Такой привкус пустоты, будто глотал барий для рентгена желудка.

После чая он занимается книгами. Вычитывает в них совсем не то, что содержится в текстах. Одну полку он просто боится трогать. Прикоснется к потрепанным переплетам, как к оголенному проводу, и пальцы бьют чечетку, а глаза будто песком запорошит. Моргнешь, и слезы черные, сухие, горловые. И сквозь черный магический кристалл виднеется маленький поселок и книжный магазин, где продавцом Клавдия Семеновна Ложкина.

В школе она писала сочинения на отлично, особенно ей удавались сравнительные характеристики — Печорина и Онегина, Татьяны и Ольги, Марфы и Пелагеи. Вот и возомнила о себе, послала документы в литературный институт. А они что выдумали: шлите ваши повести, рассказы или стихи. Вот наглость! Так и оказалась на том же пароходе, что Чудецкий. Однажды он подал оброненный ею платок. Произошла глухонемая сцена театра теней. Но она жила одним чувством — к мужу, разочаровавшись в сравнительных характеристиках. Ей было суждено стать лишь третьей женой Чудецкого.

А вторая — это особый толк. В северном поселке жизнь была простая — работа да книги. Другие вон дневники ведут, а у него в книгах между строк невидимыми чернилами записано. Вот «Земля людей». Когда купил ее, как раз увлекся молоденькой. Преданная была — не приведи Господь: притащится на радиостанцию, забьется в уголок и ждет, чтобы побродить по цветущей тундре. И каждый бугорок, каждое болотце получает от них привет и собственное имя-отчество. Летняя ночь с незакатным солнцем кого угодно задурить может, а юного да неискушенного — и подавно. А какие слова они шептали сокровенные, ночные, какие не скажешь днем, но при этом видели глаза друг друга.

— Я твоя Дездемона.

— Нет, однако. У них там теплая страна, а здесь север, и такая трагедия здесь не может случиться.

— Почему?

— Потому. Здесь сначала борьба за жизнь, потом борьба за жизнь, а уж потом любовь. Надо делать то, к чему тебя приставили на земле.

— Вот ты какой, — сказала она. — Работяга.

Полистав книгу, Чудецкий нашел в ней лепесток полярного мака. Она положила.

А не заглянуть ли в книжный? Вот-вот откроется. Надел он свой плащ с подкладкой на пуговичках, рюкзак на плечо и пошкандыбал. Сырой пронизывающий воздух, сугробы, заструги, снежные пряди, стены и заборы, причудливо залепленные белым естественным мороженым, занесенные тротуары, обломки шифера, сорванные ветром с балконов кастрюли с борщом и противень с пельменями. Город в пургу не узнать, будто кто-то его специально камуфлировал перед нашествием батальонов снежных людей.

Пурга еще не кончилась, взяла передышку, и те, кто на улице, дышат тяжело, будто в легких пробита дыра. А кто-то чует в сырости воздуха капель весны. Заставить себя работать в такое время трудно, но в магазине покупателей больше обычного. Они уже похватали все, что успели, со столов, что вынесли им до открытия. Прижимая к животу по пачке книг, ждут, не вынесут ли еще из-за занавески. Оттуда вдруг доносится звук чайной ложки, ударяемой о фарфоровую чашку, и запах кофе разносится резко, щекотит ноздри. Выглядывает продавщица с бутербродом, дожевывает его и с удовольствием говорит:

— Не ждитя. Седни не будя…

И тогда они смятенно отрывают от живота добытое и рассматривают, что собственно сегодня им попалось.

— Опять этот с рюкзачком пришел, — шепчутся девушки.

— А что-нибудь взял?

— Нет. Тронутый явно.

— А давай его спросим.

— Больно надо.

И Мстислав Васильевич, не без влияния пурги, удостоился внимания продавщиц.

— Что вас интересует?

Он вздрогнул от неожиданности.

— Я? Интересует? Это вы меня спрашиваете? Меня интересует все, но, в то же время, только то, что интересует меня. Извините.

Девушка побледнела и, вернувшись за занавеску, сказала подругам:

— Он не просто тронутый. Он чокнутый, даже буйный. По таким психушка плачет.

— У них на пургу обострение, — добавила другая.

Девушки учились торговать книгами, не утеряв еще, в силу молодости, способности удивляться. Как раз им сверху спустили новую головную боль: чтобы купить ценную книгу, неси из дому книг на такую же сумму, и тоже приличных. Так что когда продавали «Хижину дяди Тома», получили несколько «Хижин», только прежних лет изданий. Может быть, этот, с рюкзачком, постарался? Такие ускоряют кругооборот книг в природе и товарооборот магазина. А там, глядишь, и премия не за горами.