Чтение онлайн

«Не сбылось», — подумал Мстислав Васильевич с горечью. Что именно — не так-то просто растолковать даже самому себе. Огорченный, больной, он вернулся в свою комнату, прилег на тахту и задремал.

Приснился сын, с которым они ни разу так и не виделись. Мстислав Васильевич решил подарить ему плащ, поскольку самому летать особенно-то некуда. Все дела можно, и пешком передвигаясь, не спеша переделать. Сын стоял к нему боком, и было невозможно понять, похож он на отца или все же на мать, хотя ведь она изменилась за эти годы настолько, что Мстислав Васильевич не узнал бы ее. Кстати, он не помнил ее и молодой.

— Это что — неопознанный летающий объект буду? — Весело спросил сын. — Субъект, вернее. Нет, не годится. А радары на что? Засекут, посадят, не отвертишься. Лет на двадцать упекут за шпионаж. А то и собьют ракетой или просто пулями расстреляют. Ты же знаешь, как это делается. А от книжек не откажусь, они теперь в цене.

— Книги самому нужны, — промямлил Чудецкий. — На пенсию скоро выйду, перечитывать буду.

Мстислав Васильевич проснулся после обеда, стало быть, по-зимнему к вечеру, день крохотный. И пурга опять силу набирает. От сна осталось чувство неловкости. Или это не от сна, а от продавщиц этих нахальных? Так и норовят в душу залезть. Одно слово ляпнут, а весь день мерзкая отрыжка. На щеках жар — будто серпом побрили. Опять этот казус вспомнился — с мазью, которая жженой резиной пахнет. А эти наглые агрессивные штучки в книжном магазине тоже чем-то пахнут. Какими-то дорогими грешными духами. Они, конечно, не читают книжек, которые продают.

Окружающий мир суров и агрессивен, и каждый выход в него, как в открытый космос. И он меняется быстро и по каким-то непонятным законам. На той неделе было: зашел в гастроном и прямым курсом в прилавок. А там только что организовали отдел «сопутствующие товары». Кастрюли всякие, ложки, доски для раздела овощей, сувениры, которые ничего собой не выражают, зубная паста. Пошел человек, скажем, за молоком и попутно приобрел мочалку. Масса удобств.

Посмотрел Чудецкий на все это великолепие, извинился и вышел, полагая, что перепутал дверь. Вышел наружу, вывеску еще раз по слогам прочитал: «Гас-тро-ном». Зашел в другую дверь, а там «Союзпечать» поселилась. Еще пуще изумился и не стал больше искушать судьбу, направился домой. Так разволновался, что забыл, для чего приходил.

Народ совсем с ума посходил. Да, письмо писателю так и не написал. Впрочем, какие сегодня письма? Все равно погода нелетная, пролежит вся почта до ясного морозца. Да и некогда с письмами прохлаждаться: пора трудиться, люди ждут у потухших телевизоров. Он с радостью почувствовал, как соскучился по людям, которые знают, что почем на свете, считают его мастером и готовы по движению ресниц пылинки с него сдувать.

Мстислав Васильевич редко разговаривал сам с собой, особенно к вечеру: тишину нарушать стеснялся, что ли… Или же он боялся перебить умные мысли, которые перетекали, наверное, из одной умной книги в другую — порой они были такие звонкие, что заглушали звуки извне…

Свет в подъезде не горел. Вот уж неизвестно, почему. Когда пропала детская коляска, собрали деньги с жильцов, установили в подъезде замок, пора бы порядку быть.

Мстислав Васильевич стал спускаться по лестнице на ощупь, ступая по своему обыкновению мягко и бесшумно, опасаясь наступить на спящего бича и причинить ему боль, если тот все-таки прошмыгнул, несмотря на запоры. Мстислав Васильевич относился к бичам так, как другие относятся к жителям параллельного мира. С одним из них, Женей, сам того не желая, он был знаком. Женя крепко не поладил с женой и нигде не работал, чтобы не платить алименты. В сущности можно прожить на девять рублей в месяц, а если не курить, то на шесть, если это можно назвать жизнью. Это бомжизнь какая-то.

Щелкнул замок подъезда, отвлекая Мстислава Васильевича от мыслей на нелюбимую тему. Вполне вероятно, из-за порыва ветра. Спустившись, он остановился перед дверью и нащупал в кармане ключ, он всегда так делал, прежде чем переступить порог, а, переступив, нащупывал второй раз и потом делал это каждые две минуты.

Ключ нашелся, но тотчас выскользнул из кармана, упал в жуткой тишине, спружинил и еще раз громыхнул о бетон. Чудецкий мгновенно нагнулся, чтобы не забыть направление звука, пошарил рукой по полу и что-то тронул, круглое, живое, отчего раздался тонкий истерический визг.

Чудецкий тоже вскрикнул — с отвращением, будто мышь проглотил, но мгновенно взял себя в руки и сказал:

— Не бойтесь! Не бойтесь!

Женщина, потратив долю секунды, чтобы нащупать и открыть замок, скользнула наружу и тотчас захлопнула дверь.

— Помогите! — Заорала она, хотя сама себе уже прекрасно помогла.

Наверное, упала и сильно разбилась, подумал Чудецкий, открыл дверь и поспешил за женщиной. Передвигался зигзагами, упираясь в порыв ветра, будто в стену, он лихо превращался в парус и преодолевал десяток метров — прыжком в ширину.

Вопль раздался рядом, женщина появилась из пурги, как бы высвеченная блицем, и тут же искры посыпались из глаз Чудецкого, догоняемые резкой болью.

— Наглец!

Пурга сбила с ног, они схватили друг друга за плечи.

— Извините, но…

— Еще извиняется…

Взвизгнув, Юлия Сергеевна поняла, что никакой опасности нет и представила, как пусто будет дома, когда вернется по пурге. Если заснуть рано, то неминуемо проснешься среди ночи, а это еще хуже, чем поздно засыпать. Ждать кого-то в гости нереально, хотя она все равно будет ждать, как пенсионерка-пионерка, всегда готова.

И телевизор этот мерзкий пялит холодное бельмо. Раньше в нем не было особой нужды: сломался, так у Нади можно посмотреть или у Любы. Жили артельно. Квартирка отдельная свалилась — как снег на голову. Считай, новый исторический этап в Магадане настал, не было еще, чтобы одному человеку, женщине — отдельную квартиру.

Новоселье отгрохали. Где только достали этот финский гарнитур — тахта, как зеленый лужок — валяйся, Юлия, вспоминай босоногое детство. Стенка мебельная — как комната просторная. В нее может войти прорва вещей, три года можно покупать и туда складывать. Наверное, она так и сделает. Чтобы не пустовало.

Раньше-то почти не покупала шмоток, разъезжала больше. То во Францию, то в Японию. Привозила оттуда, но немного, самое модное. Больше всего она любила себя неодетой — отражаться в зеркале во весь рост. Но только не ночью. Ночью она побаивалась себя.

Если бы не этот тип, ухвативший ее в подъезде за лодыжку, поднялась бы на второй этаж и гостила у Нади до самого утра. Может быть, вернуться?

А тип с рюкзачком, как репей, прицепился, не отстает. Расскажи, кому — не поверят. Ладно, можно зачесть за приключение, позабавить сослуживцев. Серятина дней угнетала ее, и если у них в лаборатории не было событий, которые можно было обсуждать, она шла в кино, гуляла на тех улицах, на которых давно не была, заглядывала в магазин и покупала себе подарок — за то, что она такая хорошая.

В детстве она любила делиться с подружками цветными стеклышками — на краю огромного леса, под обрывом, сыпучим, зыбучим.

Нет, это не хулиган. И вообще не орел. Ну, шел бы рядом. Мог бы и догнать. Она остановилась, будто бы перевести дух. И он остановился.

— Что вы там плететесь!

— Домов понаставили. Где здесь тридцать четвертый?

— Вот он. А квартира, какая вам нужна?

— Десятая.

— Откуда вы знаете? Я вас не приглашала.

— А телик сдох? Иду чинить. Или уже не надо?