Чтение онлайн

Лялин крадучись подошел и взял собаку голыми руками. Она продолжала скулить на невыносимо высокой ноте. Визг этот гвоздем царапал светлое стеклышко души Лялина. Он принялся извинительно, преувеличенно нежно гладить дрожащего крупной дрожью зверя за ушами и расправлять мокрые пряди над глазами.

— Собачке больно? — Спросил мальчик.

— Больно, — ответила нянька. — Дядя ее ударил. Нельзя мучить животных.

Лялин покраснел и опустил голову, стремясь стать ниже ростом, прижал собаку к груди, чтобы прекратить ее вопли, расстегнул пальто и укрыл ее. Визг стал стихать. Лялин почувствовал прилив злости — на себя и на эту выжившую из ума старушенцию, которая была лишь на десяток лет его старше. И, хотя собака сидела смирно, он многозначительно притиснул ее и потрепал, сильно стиснув зубы.

Дома он включил фен, посадил под него покорную смешную собаку и наполнил свежим порошком кофеварку. Он представил, как проснется жена и будет пить кофе в постели, а просохшая собака станет кататься у нее в ногах, чтобы заслужить ласку. Вредина. Машка-петеушница! Через две недели вернется из отпуска хозяйка и заберет ее. Лялину будет жаль расставаться с этим своенравным и милым существом. А ведь скоро можно было бы ходить с ней на сопку. Один-то не потащишься, а с собакой как-то пристойнее.

Он провел себе ладонями по холодным щекам, словно стирая родниковый отсвет последнего снега.

Однажды зимним вечером, когда Пыжиков с пятилетним сыном уселся смотреть очередную передачу «Спокойной ночи, малыши», в квартире погас свет.

— Что за фокусы? — Возмутился отец. Сын захныкал. — Не плачь. Это я не тебе. Нашли, когда свет гасить. Что теперь делать?

— Папа, я сказку хочу.

— Надеюсь, ты понимаешь, что не я выключил телевизор?

— Дядя Ток, — сказал мальчик.

— Дядя Толя? — Не понял Пыжиков — Сосед, что ли? Ромин папа?

— Нет, дядя Ток. Он в проводах живет. Нельзя трогать — больно будет…

— Точно ведь, электрический ток, как это я сразу не догадался?

— Папа, сказку расскажи, пожалуйста.

— Тебе лишь бы сказку. Так в темноте и будем сидеть? Свечку хотя бы зажечь… — Пыжиков стал припоминать, где у них может лежать свеча, но в темноте ему думалось и вспоминалось плохо. Ничего, вернется от сестры жена, отыщет.

— Папа, — мальчик настойчиво теребит отца за рукав.

— Ладно, слушай. Не вертись только. Жила была девочка с бабушкой…

— Знаю-знаю, — перебил мальчик. — Бабушка задремала, девочка нашла бутылочку с уксусом и нечаянно выпила. Привезли ее на «Скорой помощи» в реанимацию, стали капельницу ставить…

— Ты думаешь? Разве я это хотел рассказать? По-моему, я хотел рассказать волшебную сказку. Жила-была девочка. Она очень любила лепить из пластилина.

— Знаю-знаю, — подхватил сын — Она слепила из пластилина бублики и нечаянно их съела, а в желудке пластилин превратился в камень. Нельзя есть пластилин.

— Серьезно? Откуда ты это взял?

— Мне Игорь рассказывал.

— В садике? Ну и дети пошли — все знают. Так значит. Девочка. Была-жила, лепить любила. И вылепила она собачку, взмахнула волшебной палочкой, и собака ожила. Пошла девочка собачку выгуливать. Красивая такая…

— С намордником?

— Ну да, с намордником, в ошейнике. Соблюдая правила уличного движения. И прививка у собачки была сделана. И гулять они пошли в специально отведенное место…

— А дальше?

— Дальше? По газонам не ходили. Плевали в урну. Потом пришли домой и легли спать. Кстати, давай-ка на часы глянем. Видишь, стрелки светятся. Который час? Возьми часики.

— Нельзя часики брать, — робко возразил мальчик.

— Почему же? — шепнул Пыжиков.

— В ротик, — докончил фразу сын — Один мальчик проглотил часики. Монетку тоже нельзя брать. Нельзя глотать. Укольчик будут ставить.

Пыжиков сердито засопел, мучительно соображая, как поддержать этот странный разговор с сыном. К счастью, зажегся свет, и они успели посмотреть кусочек фильма про Винни-Пуха.

— В ванной нужно вести себя осторожно, — сказал сын, когда они умывались перед сном — Здесь трам… вай-вай бывает.

— Травматизм, — догадался Пыжиков — Тоже Игорек сказал?

Пришла наконец-то жена, Пыжиков сказал ей с упреком:

— Вон, какие дети развитые, Игорек этот. Такой в жизни не пропадет.

— Еще бы! Отец у него — инженер по технике безопасности, вот и учит уму-разуму.

— Отец? — Пыжиков озабоченно пожевал губами и вдруг просиял. — Я своему тоже нарукавники подарю. А то понаделали наборов всяких «Юный химик», «Юный биолог». А «Юный бухгалтер» где? «Юный кассир»? Где пресс-папье, счеты, чернильница из мрамора? Где страшная сказочка про ревизию в конторе? — И он стал напевать, даже с некоторым эмоциональным с подъемом: «Кру-кру, кру-кру», имея в виду свое контрольно-ревизионное управление.

Поехали в командировку на уазике два журналиста — Саша Ч. и Валентин, да фотограф Колерный — по Колымской трассе. За рулем, конечно, Борис Дмитриевич, БД. Но о нем отдельный разговор.

Что за прелесть, скажу я вам, командировка группой: никогда не будет одиноко, есть с кем перемолвиться тостом и, что важно, от кого подпитаться психоэнергией — в какой угодно дозе и форме. Можно и комплексно заряжаться — жидкое топливо плюс подшучивания и подначивания, главным объектом которого обычно был Колерный — как экзотический фрукт среди вареной картошки. Каждый норовит куснуть. И каждый набирается под завязку. Нигде в ином месте земли нет такого смеха с такими врачующими последствиями, как в Магадане.

Колерный получил свою кликуху из-за непомерного употребления этого слова. В юности он был красильщиком, и это наложило на него отпечаток. Ему все хотелось перекрасить и переделать. И уж во всяком случае, приукрасить и отлакировать.

Он любил рассказывать, как снимал на рассвете бухту Нагаева. Встал над обрывом, вытянул шею в поисках кадра, нажал на спуск, и будто бы небольшая противопехотная мина разорвалась внутри. Боль захлестнула сознание. Он был бы рад отшатнуться от обрыва или перенести центр тяжести на другую ногу, — увы, боль не давала это сделать. Если бы Колерный был более начитанным, он сравнил бы себя с соляным столбом. Потянулись томительные секунды, боль удлиняет их до бесконечности. Вот и она ушла, закрепив позу фотографа, как гипсом. Любое шевеление противопоказано. Моргать и то больно.

Вдруг позади прошуршал шинами и остановился автомобиль. Колерный с тоской догадался: за мной. Кто-то вышел из машины, мягко хлопнув дверцей. По голосу понял: Сам. Попал, как курва, подумал о себе Колерный. Это означало: попал, как кур в ощип. Первый секретарь обкома подошел к фотографу, убедился, что меры нужны энергичные, налил полнющий стакан коньяку и приказал выпить. Колерного не нужно было долго упрашивать. Превозмогая себя, он выхлебал солнечную жидкость, и поднявшаяся от ступней волна тепла сняла боль и заменила ее тихой радостью. Колерный разогнулся и принялся смеяться над собой, приглашая сделать это и избавителя.