Чтение онлайн

Выбежав на опушку, я увидел, как кипела работа. Колхозники, больше женщины, подавали сено на стог. Несколько подвод возили к стогу копешки из дальних углов поля; еще одна лошадь таскала грабли, на железном троне их сидел худой-прехудой Сергей Батраков.

Я подошел к стогу, около которого задержался он и как раз подъехала одна из телег с небольшим возом сена. Правил этой лошадью пятидесятилетний Чуракин, седой и коротконогий мужик, счастливо избежавший на войне ран и вообще всех ее тяжких трудностей, — он служил в БАО, батальоне аэродромного обслуживания. Ну я, конечно, к нему:

— Евдоким Матвеич, пожалуйста! Беда у нас. Михаил Иванович ногу не то сломал, не то вывихнул. Тут рядом — километр какой-нибудь. Поедемте, пожалуйста, отвезем его в деревню!

Чуракин почесал бритый подбородок, почесал затылок:

— Как сено бросить? Поди — брось! Бригадир трудодень не запишет.

Вмешался Сергей:

— Человек в такой беде, может, и вовсе ногу сломал, а ты только свой трудодень помнишь! Поезжай, помоги!

— А ты что тут за командир? Будешь бригадиром, тогда и приказывай. Вон, гляди: туча заходит. Как от сена уехать?

— Туча! Облачинка потянулась, а тебе уж и весь свет застит! Слезай с телеги, садись на грабли и трудодень мой себе запиши!

И настолько решителен был тон Сергея, что Чуракин согласился. Кстати, он, конечно, и понимал, насколько легче на граблях. (Ради легкости бригадир и дал грабли больному Батракову.)

Мы прискакали к Михаилу Ивановичу за пять минут, но долго пришлось нам повозиться с погрузкой покалеченного — уж очень болезненно было повреждение ноги.

В деревне прыгавшего на одной ноге Пенина мы, подставив ему под руки свои плечи, довели до кровати, с превеликими трудами и заботами разули, и он лег.

— Надо Сергею заплатить, — шепнул мне Михаил Иванович.

Сергей услышал и возмутился:

— Вы чего? О… — и он выразился неповторимо: —…али вы сшалели? Помочь в беде — да нешто за такое бывает плата?

Я постарался успокоить его, умаслить, но уехал он сильно сердитый.

На другой день я сходил в Долгово, привел фельдшера с тамошнего медпункта. Он подтвердил то, что мы уже и сами определили: кости целы, сильное растяжение связок. Фельдшер рекомендовал горячие ванны для стопы, бинтовать, а главное, полный покой на две недели.

Михаил Иванович вознегодовал:

— Не согласен! Я же не лежать приехал! Я на охоту пойду!

Фельдшер улыбнулся и сделал скидку до десяти дней лежания.

Две ли недели, полторы ли, но у Михаила Ивановича занятие есть: поправляться. Ну а я? Что я буду делать с Рексом один?

Были с собой привезены книжки. Читал я день, читал другой… А дальше что? Больной подал совет:

— Да позовите вы, Василий Иванович, Батракова. Будете с ним по очереди править и стрелять. На граблях работы больше нет. А что еще Сергей может? Лен убирать вручную — ему не под силу. Пойдет с вами!

И я навестил Батракова.

Бедно было у него в избе, совсем не так, как у большинства заветовских колхозников. Полы некрашеные, на столе старая, до дыр протертая клеенка, стулья самодельные, расшатанные, занавеска, отгораживающая угол у печки, вовсе полинялая…

Сергей с худым серым лицом, с плечами, резко, углами торчащими под рубахой, сидел на низенькой скамеечке возле пристенной широкой лавки. На ней стоял большой флакон резинового клея, лежали куски резины, рашпили, ножницы. Под лавкой кучей громоздились резиновые сапоги разных размеров — штук побольше десятка.

Увидев гостя, хозяин отложил в сторону рашпиль, которым зачищал на небольшом сапоге место под заплату. Поздоровались. Я присел на лавку.

— Я к тебе, Сергей Ефимович, с предложением: не сходим ли на тетеревов? С Рексом ведь только вдвоем можно.

— Кабы свободен, сходил бы. А то, видишь, тетка Прасковья работы нанесла.

— Зарабатываешь?

— Какие тебе заработки! С Прасковьи что возьметь? Мужик где-нибудь в Германии лежит, а она тут с троими ребятишками мучится. С нее и спросить-то грех, язык не поворотится. А сапожишки — рвань, лепить да лепить — делов до самого вечера хватит.

— Ну так завтра сходим?

— А и завтра ничего не выйдет. Марфа тоже просила, такая же горюха… — ответил Сергей и только взялся за рашпиль, сразу же закашлялся и бросил инструмент на пол… Наконец перестал, отдышался: — Ну скажи ты мне, Василий Иваныч, можно ль солдаткины слезы безо внимания оставить?

Через несколько дней мы с Сергеем все же раз-другой сходили с Рексом в лес, постреляли. А то спасался я на Канавине, на утках.

На восьмой день после своей беды пошел на охоту Михаил Иванович, хромая, но пошел. Ну, уж конечно, он только стрелял, а управлять Рексом я ему не дал — как бы к беде не добавил и горя.

Наконец еще через несколько дней Пенин пришел в норму…

Тем временем август подошел к концу, а вот и совсем кончился. Сентябрь в свои первые три дня был ласков, но мы не охотились — давали отдых собаке, да и сами тоже подзаморились.

Собирались мы отправиться на добычу утром четвертого числа, но, пока наша Катерина Васильевна кормила нас завтраком да поила чаем с пирогами, пошел дождь, и мы застряли дома. Лишь под вечер из-за туч выглянуло солнце, потом они как-то рассеялись, заголубело небо, и зарозовели надежды на охоту. Но с Рексом поздно; решили мы постоять на Канавине, послушать звон утиных крыльев, может быть, сделать по паре-другой выстрелов.

Михаилу Ивановичу повезло: взял двух чирков. А у меня удачи не вышло: истратив пяток патронов, я остался ни с чем. Слабовата охота, зато заря чего стоила! Сперва она разлилась сплошным золотом, потом на золотом полотне явились узкие темные полосы туч, желтый свет постепенно перелился в багровый. На красном фоне тучи сделались черно-синими, а нижние края их — огненно-лиловыми.

Бесчисленны в природе краски, цвета, оттенки. Нас, северян, чаще тешит она нежными тонами. Если к зальет зарю к морозу оранжевым, то и тут окраска все же мягка. Но тот закат окрасился смело и резко.

С охоты мы шли нога за ногу: зачем спешить от красоты? Полная луна плыла высоко, и под ее бесстрастным светом четко вырисовывалась каждая ветка на дереве, каждая былинка на земле.

Не хотелось в избу, не хотелось ложиться спать. Не сговариваясь, без слов поняв друг друга, решили мы посидеть, полюбоваться земным покоем, звездами, лунным светом, выбелившим стены деревенских домов. На бугорке у самой сельской околицы мы присели на толстое гниловатое бревно. Сидели, помалкивали — не тянуло к разговору… Вспомнился Левитан — деревенская улица, освещенная луной…