Из музыки и тишины
Шрифт:
#прогноз_погоды
#муссоны
#ио_и_ганимед
#хюгге
#…
#пора_пришла
#русалка
#как_ты_там
#серафима
#сны
#заговор
Поделиться с друзьями:
Будут дожди. И будет в кофе – корица.Петь с Арбениной «я редкая птица»,много читать, за страницей страница,старое выбросить. Не мелочиться.Греться телами в коконе пледабез перерыва, до сладкого бреда,все выходные на даче у дедаспать. Без совести. До обеда.Устроить луну за шторою на ночлеги в безымянные русла рекпускать фрегаты в скользящий бег.Будут дожди проливные. И будет снег.
Между берегом и водою бродят муссоны,оживляя платья и чей-то уставший взгляд.И целуют легко так, свежо и солёно,побуждая в воду забросить старый пятак.И от радости встречи срывают шляпыи бретели со смуглых и острых плеч.Мятый берег раскинет пошире лапыи следы ушедших долго будет ещё беречь.А потом вспоминать, как путались волосы,выдыхали легкие чушь, пустое и шелуху,как закат разделял горизонт на цветныеполосы,рвал страницы и вновь начинал главу.Как запястье билось в браслеты током,и в груди не мог уместиться глубокий вдох,помнит это море водой глубокой,помнит смятый ступнёй золотой песок.Между берегом и водою бродят муссоныи резвятся в воде и песке обнажённо.И целуют легко так, свежо и солёнои обласканных помнят на ощупь и поимённо.
Где несутся по кругу Ио и Ганимед,не оставив после себя ни следов, ни тени,там хранит свой волшебный, большой секретЧародей и Создатель причудливых сновидений.Как мне жаль, что я больше не вижу снов,растеряв их в звонкой апрельской капели.Сколько писем немых и стиховещё нужно этой январской метели?Повстречай меня через сотни леттам, где я навсегда отрекусь быть взрослой.Мы устроим парад из снов и планети осколков из жизни прошлой.Мы дадим Чародею смоковниц и орхидей,заведём пластинку скрипучего патефона,пусть раскрасит холсты бессонных ночейи настроит их звуками камертона.И мы будем кружить, как Ио и Ганимед,не оставив после себя ни следов, ни тени.Ты теперь навсегда мой магический амулет,ну а я – одно из твоих сновидений…
Тихо-тихо трещит дровяной камин.Спутан свет в жаккарде волнистых гардин.На столе гвоздика, тмин, розмарин,с рыжей кожею апельсин.А в саду, в снегу, у осинворожеет рубин рябин.На диване разлёгся Чеширский плед —покрывало от бед, амулет, оберег.С ним заигрывают подушки —разноцветные дома веснушки.Пряный чай согревает большие кружки,И сороки, подружки-врушки,как старушки из деревушки,поют песни, поют частушки,теребят свои перья-рюшки.Всё раскрашено в мёд, корицу и беж,дремлют шапки и варежки меж одежд,солнце в кружеве тюля пробило брешь,греет кошке старую медную плешь.Кошка жмурится: «Нежь меня, нежь».На охоту отправился ловец снов.И собака так рада, что не находит слов.Тапки жмутся под кресло от боя часов,Пуф раздулся от гордости и пустяков.На кровати скомкано задремалопышнотелое тёплое одеяло.Время тикало и ворчало.И зима на весну гадала,а потом всю ночь колдовала,Чтоб гирлянда – затейница карнавала —До зари морзянкой мигала, мигала…Среди них и я, в этом узком круге,создаю своё чудное доброе хюгге,я в защите, броне, кольчуге.Что бураны мне? Что мне вьюги?
Солнце однажды зальёт тебячистым золотом.Срежут всё лишнее скрипкитонкие бритвы.Жизнь потечёт в тебя плавленымбелым оловом,и безысходность попроситтихой молитвы.Птицы всей стаей поднимутсячёрной пылью.Белые клавиши выцветутв жёлтый минор.Музыка всем без разборацепляет крылья,помнит эти крылатыевзлёты аэропорт.С пеплом былого смешаются звукистарого пианино.Время стирает лица и датыв сухую труху.Может быть, в следующей жизнитонкой таёжной осинойлистьями брошусь осени плакатьсяна судьбу.Мокро целует в темечко тёплыйнедолгий дождь.Вывернет наизнанку клавиштанцующий перебор.Господи, вытрави эту холоднуюнервную дрожь,брось её снегом на старыйзаброшенный двор.Вот воспарить бы дымомнад восходящим полеми прорасти травоюв узкой его меже…Если когда-то настанет конецэтой давней боли,то поскорей бы уже…
Чёрным шёлком ночь выстилает тропы,Говорит: «Лети!» – и толкает босые стопы.Собирайся, пришла, наконец, пораЧерпать сил языческих у ночного костра.Завари траву, кору, бузины ожерелье,Тайн щепотку и сказок для тёплого зелья,Нашепчи из магических слов привороты,Спрячь, запри их в старинные переплёты,В сундуки, пещеры, зелень мшистого грота,В звуки скрипки, флейты, басы фагота…Всё зимой тебе пригодится-сгодится,И тепло обещает у сердца гнездиться.Расправляй оперение сложенного крыла,Собирайся, пора, наконец-то, пришла,Вспомни магию, заговор: «Отпусти, прости», —И лети, моя птица, высоко лети!
Камыши поют: «Ольга, Ольга, волосы медь,приходи к реке, как начнёт темнеть.Там, где мёрзла, будешь огнём гореть,где болело, больше не будет болеть».Замотала Ольга в клубок нить.Вышла к речке свои грехи мыть.Вот стоит у воды, тонкая, словно сыть.Будет речка над нею водами ворожить.«Речка, речка, тёмная твоя хлябь,я стою пред тобой, как под небом зябь,моя дрожь – твоя серебристая рябь,своих сил в мою кровь вкрапь».«Ольга, Ольга, серые глаза – ртуть,с головою покрою, что не вздохнуть.Будет прошлое сизой тиной льнуть.Не забудь его, помни, что не вернуть».«Все сгорело, речка, осталась едкая гарь.Напитался золотом и застыл янтарь.Забрала янтарь топь, таёжная марь.Не могу найти больше тот алтарь».«Ольга, Ольга, в голосе горный хрусталь,я текучая, дом мой – туманная даль.Что возьму, не верну назад, жаль, не жаль.Заходи и укутайся в мою шаль».Станет Ольга словно лебяжий пух лететь.Спрячет речка Ольгу в глубокую клеть.Только выпь болотная будет протяжно петь:«Ольга, Ольга, волосы медь…»
Как ты там без меня, как ты там?Всё без тебя замедлилось троекратно.Близится полночь и делит напополамболь и печали безрезультатно.Я не писала тебе давно, так давно.Дело за малым, да знать бы адрес.Я до сих пор в прохожих, снующих в метро,вижу твой несуразный, худющий абрис.Снега нынче так мало, совсем беда.Все в этом мире не совершенно:уму не хватает сердца, а сердцу – ума,но привыкаешь и к этому постепенно.Между понять и принять – адово время:что ни секунда, то снова удар под дых.письма несут слова, но не бремя,в бумажных и терпеливых руках своих.Да, я знаю: не раскисать, нельзя никак.Буду переживать, как переживают зимы.Как ты там без меня, я знаю и так:дни в одиночку чертовски невыносимы.
Я рисую в своём альбоме. У меня есть альбом.И потом иногда сворачиваю листок письмом.А ещё я рисую на обоях в родительской спальне,мама охает, а папа говорит, что так натуральней.Я рисую всегда Серафима. У него шесть крыл.Он большой, сильный и добрый.И всех злых победил.Его крылья гребнем, одно за другим в спине —так всегда говорила моя бабушка мне.Я её люблю сто тыщ раз. Всегда-привсегда.Ну и что, что говорят про неё «умерла»?Я рисую всегда Серафима. Он мой почтальон.Он летает к тому, кто его придумал и кем рождён,а потом он спускается мне в альбоми про бабушку говорит,что у неё дела хорошо, и спина даже не болит.А ещё иногда, когда сплю, то вижу ее во сне,и она мне даёт потрогать крылья в своей спине.
Я летаю ночами на чартерном рейсек раскалённым владениям Бетельгейзе,и сижу на краешке Пояса Ориона,подбородок в колени, позою эмбриона.Чуть позднее приходит седой звездочёт,и мы курим трубку полвечности напролёт.Говорим о снах, Гончих псах, о мигрении о том, как луна удлиняет густые тени.Он плетёт туманность из звёздных нитей,я ему говорю о жизни, как череде событий,что зима, конец года, и все подводят итоги.Он смеётся и стелет туманность себе под ноги.Я ему говорю, что звезды – наш талисман,он подносит спичку, и загорается Альдебаран,а потом мы поём и, думая о своём, замолкаем.«Что же будет?» – спрашиваю,он улыбается: «Скоро узнаем».
Как темнела в озере сырая вода,да улетала ласточка из гнезда,уносила хвори за дикий лес,улетала солнцу наперерез.Как стояла синяя ель в земле,истекала смолой в вековом стволе,и стекали горести с ней во тьму,да не знать беды больше никому.Как лежали опустелыми те пески,эдельвейс на камне рос вопреки,не бывать кукушатам под родным крылом,не бывать лихому да на живом.Как волчица выла, да вскипала гать,как вставали травы ковру под стать,да лежали страхи известью да в скале,не узнать их больше ни тебе, ни мне.Так в четыре стороны дорога крестом,сила в слове исконном да вековом,так не знает эфир убыли да потерь,так и быть тому и тогда, и теперь.