Чтение онлайн

В Париже долго жил и создавал новые повести и рассказы Иван Шмелёв, которого высоко ценил Максим Горький. Ранние произведения его, в частности «Человек из ресторана», охотно читаются и теперь в наших библиотеках советскими читателями.

Шмелёв известен как неподражаемый бытописатель замоскворецких «низов» дореволюционной эпохи. Безукоризненное знание специфического говора этих «низов» составляет одну из основных особенностей его литературного языка. Прославился он за рубежом целым рядом повестей и рассказов и иного содержания. Многие из них переведены на иностранные языки. Наибольшей славой пользовалась его повесть «Солнце мёртвых» (Крым, 1920–1921 годы), которой при всей неприемлемости для советского читателя идеологического содержания нельзя отказать в блеске литературной формы. Но сколь бы велико ни было обаяние писательского таланта Шмелёва, имя это у всех не погрязших в эмигрантском политиканстве вызывало чувство горечи. Горечь эта в некоторые периоды его жизни закономерно переходила в негодование и отвращение. В эмиграции был широко известен факт, что Шмелёв перенёс сильный психический шок в личной жизни в первые годы революции, который отбросил его в крайне антисоветский сектор русского зарубежья. Этого сектора он не покидал в течение почти трёх десятков лет.

Да избавит меня читатель от обязанности рассказывать о некоторых его выступлениях и высказываниях в годы Отечественной войны. Тяжело и больно вспоминать об этих высказываниях, исходивших из уст русского писателя. После Победы он заявил, что «пересматривает свои позиции», занятые им во время войны, и признаёт «кое-какие допущенные им ошибки». По этому поводу можно сказать: «Лучше поздно, чем никогда»…

Перед моими глазами за 21 год моего пребывания в Париже прошла целая галерея зарубежных русских писателей и поэтов дореволюционных и послереволюционных. Перечисление их всех едва ли представит какой-либо интерес для читателя. Упомяну только о некоторых.

О Д.С. Мережковском я уже говорил в одной из предыдущих глав. Он и Зинаида Гиппиус умерли во время второй мировой войны, ни на шаг не отступив от занятой ими в первые годы после революции антисоветской позиции. Как писатель, он зашёл в зарубежье в такие дебри мистицизма, что его последние весьма крупные по размерам сочинения просто недоступны пониманию обычного читателя.

В состоянии большой бедности, граничившей с нищетой, долгие годы во Франции подвизался К.Д. Бальмонт, один из крупнейших поэтов-символистов, в начале нашего века кумир русской читающей публики, а ныне почти совершенно забытый.

В число больших писателей метил и Михаил Осоргин, когда-то корреспондент газеты «Русские ведомости», а в эмиграции наряду с репортёрством в милюковских «Последних новостях» уделявший внимание также и литературной деятельности. Им написано несколько романов, очень спорных по своей идеологии, но блестящих по форме. Он не без основания считался в эмиграции одним из самых крупных знатоков всех тонкостей и особенностей русского литературного языка. Издавал он свои романы и повести бесперебойно, пользуясь покровительством и поддержкой масонских организаций (он состоял членом одной из масонских лож).

Аркадий Аверченко, бывший некогда вместе с Тэффи одним из выдающихся русских писателей-юмористов, очутился в зарубежье, как и Шмелёв, в крайне антисоветском лагере. Он умер в сравнительно молодом возрасте в середине 20-х годов, если не ошибаюсь, в Праге. Незадолго до смерти в результате тяжёлой болезни глаз он почти совершенно ослеп. Духовная его слепота обозначилась гораздо раньше.

Непримиримым антисоветским деятелем был и некоронованный «король русского фельетона» киевский журналист Александр Яблоновский, занявший этот «трон» вскоре после смерти Дорошевича. До своей смерти, последовавшей в канун последней войны, он состоял постоянным сотрудником гукасовского «Возрождения». Я не запомню ни одного его фельетона, в котором не сквозила бы бешеная ненависть ко всему советскому и ко всем тем, кто не обнаруживал никакого желания причислять себя к ненавистникам нового строя.

В бытовом отношении почти все эмигрантские писатели, за редкими исключениями, имели одну общую черту: они не выходили из состояния бедности и нищеты. Не проходило и месяца, чтобы в той или иной эмигрантской газете не появлялось патетическое обращение редакции к своим читателям с призывом пожертвовать кто сколько может на помощь «крупному русскому писателю», или «большому русскому поэту», или «великому мастеру русского слова» и т.д.

И тут же приводились основания для этого обращения к частной благотворительности: болезнь, старость, за неуплату закрыты газ, вода и электричество, хозяин гонит с квартиры, нечем платить за лекарства. Картина слишком хорошо известная подавляющему большинству эмигрантов по собственному опыту.

Не лучше было положение русских зарубежных художников, большинство которых проживало во Франции. Надо сказать, что и положение художников — коренных уроженцев Франции было не из завидных.

Париж с давних пор считался центром мировой художественной жизни. В мою задачу не входит обсуждение вопроса, сколь обоснованным является такое мнение. Тем более я далёк от мысли оценивать и подвергать разбору художественные течения, господствующие во Франции, кстати сказать очень далёкие от того художественного реализма, который составляет со времён «передвижников» фундамент русской живописи. Я хочу лишь обрисовать материальную и бытовую сторону вопроса.

В 30-х годах мне пришлось прочитать в одной из французских газет, что число проживающих в Париже художников достигло 55 тысяч. Из этой армии лишь немногие, главным образом модные портретисты, сумевшие угодить своим искусством привилегированным слоям французского общества, жили безбедно или даже вполне зажиточно. Громадное же большинство перебивалось кое-как, терпело лишения и нужду, прерываемые время от времени передышкой от продажи за гроши какой-либо картины. Устраивать собственные выставки для популяризации своего имени и получения заказов они в подавляющем большинстве не могли: наём помещения, налоги, реклама и другие расходы, связанные с индивидуальной выставкой, поглощают средств больше, чем эта выставка может художнику дать. Выставляться на общих грандиозных парижских выставках, число участников которых превышает несколько тысяч, для большинства «средних» художников малопродуктивно с точки зрения добывания средств к существованию.

Страшная конкуренция, превышение предложения художественной продукции над спросом, периодически наступающие экономические кризисы с катастрофическим падением покупательной способности населения и чуть ли не с полным прекращением покупок картин — всё это, вместе взятое, составляло и составляет фон безотрадной жизни среднего парижского художника.

Вот несколько набросков из жизни этой художественной богемы.

Бульвары Монпарнас и Распай. Здесь место встреч сотен и тысяч художников, обмен новостями и слухами о возможных заказах, мечты о лучшей жизни, сетования на жизнь настоящую. Стены грандиозных и знаменитых кафе «Ротонда», «Куполь» и других, более мелких пивных и кафе сплошь завешаны продукцией художественной богемы. Но под крышей места всем не хватает. Своеобразная выставка выносится прямо на улицу. Здесь вдоль тротуаров возводятся примитивные щиты, на которых странствующий по Парижу табор художников развешивает свою продукцию.

По тротуарам проходят десятки и сотни тысяч парижан. Кое-кто остановится, посмотрит, обменяется с приятелем мнением по поводу того или иного пейзажа или натюрморта и… пойдёт дальше.

Проходят долгие и мучительные часы. Под палящим солнцем летом или на холодном зимнем ветру стоят между щитами творцы этой продукции в потёртых пиджаках или пальто, старых шляпах и стоптанных ботинках в ожидании того счастливого момента, когда прохожий оглянется вокруг и, подозвав автора понравившейся ему картины, спросит:

— Сколько вы хотите за этот маленький пейзаж?

Чаще случается, что никто ничего не спросит.

Вечер. Ни одна картина не продана. Дома — десятки таких же непроданных пейзажей, цветов, натюрмортов, «ню». А на столе — счета за газ, электричество, воду, телефон и третье (последнее!) предупреждение о необходимости в ближайшие же дни погасить налоговую задолженность, иначе…

А вот другая картинка, хорошо знакомая каждому парижанину любого из двадцати городских округов.

Громадная цементированная дыра в тротуаре с решеткой и фонарным столбом. Это — вход в станцию парижского метро. Рядом на асфальте тротуара какие-то диковинные фигуры, нарисованные разноцветными мелками.