Чтение онлайн

В Париже в течение двух десятков лет подвизались престарелый художник-акварелист Альберт Бенуа и искусствовед и художник Александр Бенуа. О последнем мне уже приходилось упоминать, говоря о Н.Н. Черепнине.

Александр Бенуа ещё в дореволюционные годы слыл искусствоведом исключительно высокой эрудиции. В эмиграции он в течение долгих лет состоял художественным обозревателем милюковских «Последних новостей». Но этот вид его деятельности вызывал у большинства читателей, причастных к русской художественной жизни, резко отрицательное отношение. Александр Бенуа, как известно, был одним из основоположников «Мира искусства». С течением времени его художественный кругозор всё более и более сужался. Все явления отечественной художественной жизни он рассматривал только через призму этого направления русской живописи. Сдвинуться с этих позиций он никуда не мог. Его длинные разглагольствования на страницах милюковского печатного органа превратились в пережёвывание одних и тех же покрытых плесенью догм и формул и сделались нестерпимо скучными и нудными.

В Париже много лет прожили и умерли в 30-х годах один за другим ещё два художника, тесно связанные с тем же «Миром искусства»: Сомов и Яковлев. Судьба последнего небезынтересна с точки зрения бытовой.

Я едва ли ошибусь, сказав, что Яковлев решительно не выделялся ничем, что давало бы ему право на упоминание в истории русской живописи. Но судьба этого среднего русского художника сложилась за рубежом не вполне обычно. Он какими-то путями попал в поле зрения одного из представителей крупного французского капитала — миллиардера и магната автомобильной промышленности Андре Ситроэна. Было это в ту пору, когда автомашины с гусеничным ходом проложили себе дорогу в африканские, аравийские и азиатские пустыни.

Перед Ситроэном открылись новые возможности. В целях рекламы он бросил десятки миллионов франков на снаряжение автомобильной экспедиции в Центральную Азию. Его гусеничные машины проделали в общей сложности десятки тысяч километров и победоносно возвратились в Париж. В экспедиции приняли участие инженеры, ученые, антропологи, лингвисты, врачи и… художник Яковлев. О машинах Ситроэна заговорил весь мир — что и требовалось их владельцу.

В Париже была устроена выставка этих вернувшихся из далёких пустынь машин. Выставка привлекла сотни тысяч посетителей. Заказы посыпались со всех сторон.

Попутно была организована тем же Ситроэном и выставка работ Яковлева, привёзшего с собой многие сотни зарисовок с мест, где экспедиция проезжала и останавливалась. И эта выставка имела всё ту же цель — прославление самого организатора экспедиции. Но вместе с Ситроэном, опустившим в свои карманы сотни миллионов франков благодаря посыпавшимся на его фирму заказам, пошёл в ход и никому до тех пор не известный русский художник.

В мире капитала жизненный успех и неуспех каждого индивидуума в конечном счёте в какой-то степени определяет этот капитал. И хотя значение яковлевской выставки было гораздо в большей степени географическое и этнографическое, чем чисто художественное, о Яковлеве заговорил «весь Париж». Купленная Ситроэном пресса, восхваляя «гениального» промышленника, не могла, конечно, обойти молчанием и художника, сопровождавшего машины этого «гения от промышленности».

Яковлев пошёл в гору. Выставленные им картины и рисунки были распроданы в несколько дней. Их начали покупать даже французские и заграничные музеи. Карьера русского художника сложилась из ряда вон выходящая. Яковлеву завидовали. Перед ним заискивали.

В далёкой от Парижа Латвии долгие годы жил, творил и скончался старый «передвижник» И.И. Богданов-Вельский — певец крестьянской детворы дореволюционного прошлого, «Некрасов в живописи», как часто называли его в эмиграции. Как художник, он пользуется у нас большой любовью и популярностью: его полотна украшают стены музеев, а репродукции-открытки расходятся в сотнях тысяч экземпляров по всему Советскому Союзу.

Но и этот громадный талант — живая связь с русскими художниками-демократами 60-х годов прошлого столетия — не избежал общей участи подавляющего большинства русских зарубежных художников. За пределами его родины русская деревня и крестьянские дети оказались никому не нужными. Художнику волей-неволей пришлось перейти на другие жанры живописи, совершенно ему несвойственные. Талант его увял.

Вне родной земли, родных людей и родной природы увял талант ещё одного большого русского художника, который в первые годы нынешнего века взбудоражил своим молодым задором и смелостью всю художественную Москву. Это — Малявин. Его «бабы» и «сарафаны» были предметом страстных дискуссий, а перед его «Вихрем», занявшим когда-то целиком одну из стен Третьяковской галереи, всегда стояли толпы посетителей.

После Октябрьской революции он некоторое время жил в Швеции. Его «русские бабы» изредка появлялись на парижских выставках и в витринах парижских художественных магазинов, но от прежнего Малявина в них не осталось почти ничего. Малявин зарубежный завял, как завяли и многие другие его собратья.

В беседе за кружкой пива с одним из своих театральных сотоварищей Шаляпин как-то обмолвился следующими крылатыми словечками о Малявине:

— Малюет он и сейчас неплохо, да только все его сарафаны полиняли, а бабы сделались какими-то тощими, с постными лицами… Видно, его сможет освежить только воздух родных полей и больше ничто…

Да, без воздуха родных полей и ежедневной и ежечасной связи с родным народом всякое искусство глохнет. История русской послереволюционной эмиграции наглядно это показала.

В эмиграции часто говорилось, что история русского искусства будто бы мягко отнесётся к русским композиторам, музыкантам, артистам, певцам, писателям и художникам, погубившим за рубежом свой талант или обезличившим его. Ведь все они будто бы в той или иной степени пробили брешь в стене, которая отделяла русскую музыку, театр, живопись и литературу от широких масс народов Запада, мало знавших русское искусство. Короче говоря, порвав вольно или невольно связь с родиной, они будто бы с честью выполнили возложенную на них историческую миссию пропаганды русского национального искусства и литературы за границей, как некогда былинный Садко разнёс по всему свету славу русской песни.

Но есть ли уверенность в том, что будущий историк, как былинный Старчище-пилигримище, не подойдёт к зарубежному гусляру, не выбьет из его рук гусли и не скажет ему грозным голосом словами былины:

Такой уверенности у автора настоящих воспоминаний нет. Полагаю, что нет её и у читателя.

В конце лета 1938 года политическая атмосфера в Европе сгустилась до предельной степени. В памятные мюнхенские дни западные «союзники» предали Чехословакию, отдав её на растерзание Гитлеру. Через несколько месяцев после этого последовала оккупация Чехословакии.

Для «русского Парижа» стало ясно, что Европе не миновать военной грозы, но ни один человек в нём не предполагал, что самые страшные громовые удары раздадутся на Востоке.

3 сентября 1939 года Франция и Англия объявили Германии войну в ответ на её нападение на Польшу. У французов она получила название «странная война». Шестимиллионная французская армия заняла оборонительные рубежи на бельгийской, германской и итальянской границах и, если не считать местных разведывательных операций микроскопического масштаба, не сделала в течение первых восьми месяцев ни одного выстрела.

Германия, разделавшись с Польшей, — тоже.

Париж погрузился во тьму и опустел. Ждали воздушных налётов. Их не было. Но все фонари на улицах были погашены, окна — затемнены. При входе в каждый дом был прилеплен бумажный плакат с надписью: Abri (убежище).