Чтение онлайн

Терапевт охотно рассказывает свою биографию, но, когда рассказ подходит к моменту оставления Крыма Красной Армией, гитлеровской оккупации и отступлению оккупантов, начинается невообразимая путаница и явный вздор. Мы, её собеседники, не проявляем излишнего любопытства в этом деликатном вопросе и обходим его молчанием. Дальше — хорошо известная история: бегство в Германию с разгромленной гитлеровской армией, безработица, бегство во Францию и в качестве финала — подметание полов и мытье ночных горшков у сердобольных французских интеллигентов, экономящих немалые суммы на труде двух беспаспортных и не прописанных в городе русских женщин-врачей.

Можно привести ещё много подобных зарисовок, но я думаю, что читатель уже составил себе некоторое представление о том, кем были эти люди. В их число входят в первую очередь все те, кто в годину испытаний, выпавших на долю нашей родины, перешёл в стан оккупантов и активно сотрудничал с ними. Они запятнали себя на вечные времена участием в кровавых злодеяниях, творившихся гитлеровцами, в качестве карателей, полицаев и т.д. Опасаясь справедливого и законного возмездия за свои чудовищные преступления, они бежали вместе с разгромленными гитлеровскими полчищами и в качестве «перемещённых лиц» рассеялись по многим странам Европы и Америки.

В моей памяти остались бесконечные и бесплодные споры, которые вели между собою старые эмигранты и «невозвращенцы» в последние месяцы перед репатриацией старой эмиграции на родную землю. Они неизбежно кончались одними и теми же возгласами:

— Лучше броситься в Сену, чем возвращаться в Советский Союз, — говорили бывшие каратели и провокаторы.

— Лучше броситься в Сену, чем далее оставаться во Франции, — отвечали старые эмигранты.

Бросаться в Сену не пришлось ни тем ни другим. Никакой принудительной репатриации в послевоенные годы не было. Всем лицам, принадлежавшим к первой из названных категорий, не нужно получать никаких разрешений для возвращения на родину. Вторым же, как читатель уже знает, такое разрешение было дано тотчас после того, как они вновь получили утраченное ими в своё время советское гражданство.

Те же немногие из обеих этих категорий, которые отвергли протянутую им всепрощающую руку родины, продолжали влачить жалкое существование в условиях эмиграции, обрекли себя на медленное умирание на чужбине.

Летом 1944 года для всех стало ясно, что дни гитлеровского владычества во Франции сочтены.

На Востоке германские армии неудержимо катились назад к своим исходным рубежам. На Западе они безуспешно старались задержаться у «атлантического вала» и отразить напор высадившихся во Франции механизированных американских и английских дивизий.

Германские тыловые учреждения, расположенные в Париже, спешно укладывали имущество и одно за другим отправлялись в центральные области Германии.

«Русский Париж» воспрянул духом. Ежедневно тайные радиостанции оповещали об очищенных от оккупантов русских городах, районах, областях. Гитлеровские радиостанции коротко и сухо сообщали об «отходе частей вермахта в полном порядке на заранее приготовленные позиции» и о том, что «по стратегическим соображениям и в целях выпрямления линии фронта» германские корпуса оставили такой-то город или такой-то район. Но геббельсовской пропаганде уже давно никто не верил, включая и самих немцев. Офицеры вермахта ходили по Парижу с низко опущенными головами.

В последних числах августа 1944 года американские дивизии подошли вплотную к Парижу и окружили его плотным кольцом. Положение оккупантов сделалось безнадёжным.

Фактически Париж сбросил власть оккупантов своими силами. Отважные патриоты Франции — бойцы движения Сопротивления, руководимые Коммунистической партией, не ожидая помощи извне, подняли восстание и освободили Париж от гитлеровской нечисти. Союзные войска, вступив в город, лишь довершили ликвидацию частей германского гарнизона, сложившего оружие и выкинувшего белый флаг.

На следующий день на стенах парижских домов было расклеено обращение парижского общественного управления ко всем парижанам и парижанкам. В нём городские власти поздравляли всех сограждан с «великолепным освобождением города Парижа».

На Эйфелевой башне был поднят французский флаг, а рядом с ним — американский, английский и советский. Бумажные флажки всех четырёх государств украсили окна и балконы парижских домов. Но чем ближе вы подходили к местам расселения средней и крупной парижской буржуазии, тем реже и реже вы могли увидеть советские флажки. В богатых аристократических кварталах 8-го и 16-го городских округов их вовсе не было.

Восторги парижского населения вскоре улеглись. Начались будни новой оккупации Парижа, на этот раз — американской.

Американское воинство днём разбазаривало на рынках казённое имущество, а ночью предавалось кутежам, бесчинствам и грабежам. Парижская уголовная хроника обогатилась тысячами свежих преступлений: драки, изнасилование, грабежи и убийства сделались повседневностью.

Слово Victoire (победа), написанное краской, углём или мелом на всех углах и стенах парижских домов, постепенно стало исчезать и заменяться тремя новыми словами: «lanky, go home!» («Янки, убирайтесь домой!»)

Настали исторические майские дни 1945 года. Советский Союз вырос в глазах мирового общественного мнения в гигантскую силу. Его авторитет как освободителя народов Европы от порабощения «высшей расой» признавали все — и многомиллионная масса его друзей, и значительно менее многочисленные его враги, которым рост этого авторитета не давал покоя. Вместе с победами военными он одерживал одну за другой победы дипломатические.

Всё советское пользовалось во Франции в тот первый после Победы год колоссальной популярностью. Общее внимание привлекали советские офицеры, прибывшие в Париж в составе Советской военной миссии.

С падением прогитлеровского режима маршала Петена и образованием нового французского правительства в Париж возвратилось советское посольство во главе с А.Е. Богомоловым.

С первых же дней после его возвращения на улицу Гренель потянулась вереница эмигрантов, окончательно и бесповоротно порвавших с прошлым и поставивших целью своей жизни работу на родной земле, среди родного народа. Первые шаги были робкими. Их воображению рисовался тот всё ещё не засыпанный глубокий психологический ров, который отделял в течение 28 лет мир советский от мира эмигрантского. Но после первых же посещений советского посольства «русский Париж», а следом за ним и весь эмигрантский мир убедился, что никакого рва больше не существует и что Советское государство и русский народ протягивают руку прощения всем своим зарубежным сынам, вольно и невольно порвавшим связь с родиной четверть века назад.

Целый год, прошедший после Победы, вплоть до появления Указа Президиума Верховного Совета СССР, определившего дальнейшие судьбы эмиграции, тема о возвращении на родину сделалась в «русском Париже» и во всех углах русского зарубежного рассеяния доминирующей. Для десятков тысяч людей, проведших в отрыве от родины более четверти века, всё остальное, не имеющее к этой теме отношения, потеряло всякий интерес.

В течение 13 месяцев «русский Париж» питался только слухами о том, когда, как и в какой форме последует официальный акт, определяющий это возвращение. За обеденным столом, на улице, на собраниях и в других местах все без исключения русские зарубежники говорили, гадали, думали, передавали друг другу слухи и предположения.