Чтение онлайн

будешь, потому что ты промышленник, первеющий в тундре. И, как будешь хорошо жить,

через два года за девкой приданое дам: 50 важенок да 10 быков. А будешь пить да играть в

карты, как раньше, – обратно от тебя девку к себе возьму. Ты то чувствуй: ты – ненец, а я не

гнушаюсь тобой, и девка моя тобой не гнушается, идёт за тебя. Потому и не гнушается тобой,

что ты, прямо сказать, золотой промышленник! А будешь слушать свою жену, мою дочку, –

будешь ещё дороже для неё.

Хариеста слушала наставления своего отца. Своенравная, но не глупая и хозяйственная,

она так поставила дело, что без её разрешения Проигрыш ничего не смел сделать. До осени у

них не было повода для разногласий: Проигрыш делал своё мужское дело, а Хариеста,

знавшая ненецкие обычаи, – свое женское дело.

Проигрыш хвастался перед всеми:

– Бабы – они разные бывают. С той бабой я маялся, а с этой не нарадуюсь. Я ещё не

подумал, а она уже сделала. Хорошая у меня ныне баба – Хариеста Васильевна.

Но осенью Хариеста подумала не так, как думал сам Проигрыш.

– Надо парня в школу свезти, – сказал Проигрыш, когда Степан попросил отпустить его

учиться.

– Так, – сказала Хариеста, – парня отправишь в школу, а промышлять один будешь? Это

можно. Только что твой парень в школе осмыслит? Только что хлебом прокормится да

промышлять разучится.

– Грамоте научится.

Хариеста запричитала:

– Ох, я разнесчастная! Согласилась за тебя, вдового дьявола, замуж идти! Не пожалела

тебе, лешему неумытому, отдать себя и племя своё. А тебе, выходит, дороже племя первой да

любимой жены? Ты будешь учить её сына, сам один промышлять будешь. Выучится он –

жалованье большое станет получать. А моим деткам бессчастным, которые от тебя будут, чем

жить? О них ты не думаешь, а я уж ребёнка жду. Ты один промышлять будешь, и век нам из

бедности не вылезти, а деткам моим сиротинушками быть, видно, голодными. Учи, учи

дорогого да ненаглядного Степанушку! Учи хоть до сорока годов – слова я тебе больше не

скажу.

Так сумела себя разжечь Хариеста словами, что слёзы текли у неё из глаз. Проигрыш

испугался. Искал про себя ласковых слов, чтобы утешить жену. И не было у него таких слов.

А тут, как назло, еще и отец Хариесты был в гостях. Он тоже дал совет Проигрышу:

– Вот что, Иван Максимович, хоть и маленько постарше я тебя, а совет тебе такой дам: к

тому, что Советская власть нынешняя советует да делает для вас, относись осторожно.

Перевернуть хочет всю тундру, оленей всех на себя перевести хочет, а вас и нас, которые из

веков в века своих оленей, свои стада в тундре пасли, пастухами сделать хочет. Подумай над

этим, дружок, и, как хочешь, иди за нонешней властью, твоя на то воля. Может, тебе и

нравится пастухом чужих стад быть – кто знает? Я это не к тому, чтобы ты парня своего в

школу не отдавал, а так, вообще... к слову.

Заметались, запутались мысли в голове Проигрыша. Прикрикнул он на Степана:

– Не отдам в школу. Зиму проучился – зачем ещё учиться?

2

Пока не появился у Хариесты первый ребёнок, Степану жилось сносно. Вместе с отцом

он ходил на промысел. Попеременно с отцом выходили они пасти оленей в осеннюю и

зимнюю пору. За стол садились тоже вместе. Правда, Хариеста ела тоже вместе с мужчинами,

а не после, как делала это мать Степана. Но Степану это было совершенно безразлично: в

школе их кормили всегда вместе с девочками, да и в тундре за последние годы далеко не во

всех ненецких семьях выполняли женщины этот порядок еды. Словом, после смерти матери

Степан не чувствовал большой перемены в своей личной жизни до тех пор, пока у Хариесты

не родился сын.

Ровно два дня от роду имел сын Хариесты, и мать ещё не придумала ему имени, а Степан

уже получил из-за него очень плохое место в чуме.

Степан вернулся в то памятное для него утро с пастьбы оленей и лег спать на обычное

своё место. Вблизи от него лежала Хариеста со своим сыном. Степан захрапел, и Хариеста

сказала мужу:

– Твой Степан так храпит, как олень, когда он бежит. Он мешает спать маленькому.

Проигрыш грубо растолкал Степана.

– Мешаешь спать парню. Ложись вот туда.

И указал на место при входе в чум, где спали обычно собаки.

С этого дня так и осталось собачье место за Степаном. Во время ветра шкуру,

прикрывавшую вход, часто отбрасывало, и Степан мёрз от холодных струй ветра. Он

пробовал сказать об этом отцу, но на другое место ему не позволили ложиться. А вскоре

началось и ещё худшее.

Хариеста как-то сказала ему:

– Прибавь дров да вскипяти чайник, как пить хочешь.

Степан не считал позорным для себя делом согреть чай, нарубить дров. Но на этот раз он

очень устал, и ему хотелось сразу, как вернулся, сесть за стол и выпить чашку горячего чаю.

И он сказал мачехе:

– Я тебя не заставляю мужское дело делать. Зачем заставляешь меня женское дело

делать?

Хариеста расплакалась, запричитала:

– Вот и дожила до красных деньков: пасынок меня хуже собаки почитает!

Проигрыш разъярился:

– Моя жена, Хариеста Васильевна, не собака. Собака – он, Степан! Собака он – сын

жены моего брата. Мать его была хуже собаки: с топором на меня бросалась. Он – в неё! Он –

собака!

А Хариеста жалобно выпевала:

– А и слушать тебя стыдобушка! Язык твой болтает, как погремушка на шее оленя, а

голова твоя не знает, о чём твой язык болтает! Сейчас говоришь, что Степан собака, а сам

лучший кусок всегда Степану подсовываешь.

И с того дня началось для Степана собачье житьё. Вместе с собаками при входе в чум он

спал уже около трех месяцев, а теперь и еду получал после всех, вместе с собаками. И не за