Чтение онлайн

столом он ел, а около входа в чум, окруженный собаками.

И нередко бывало так: бросит Хариеста обглоданные кости собакам, а Степан у собаки

вырывает тот кусок, который покажется ему получше.

Степан хотел избавиться от такого положения. Он вступал в пререкания с отцом.

Грозился, что пожалуется на него рику. Напомнил про убийство матери, про страшный

острог.

Но Хариеста не боялась острога, и по её совету Проигрыш сдернул штаны со Степана,

расписал на его теле кровавые узоры. А после этого сказал:

– Пока я живой, не увидишь ты русской деревни. Нашему Совету тундровому жалобу

принесёшь – застрелю, как собаку.

Мерз Степан, голодал, слова не смел сказать в чуме своём. И выполнял не только

мужскую работу, но и добрую половину того, что выполняет тундровая женщина. Только

шить одежду да обувь не доверяла ему Хариеста: боялась, что испортит шкуры, убыток

причинит.

Заготовлять дрова, убирать чум, носить снег для воды – все это должен был делать

Степан.

Дрожа от холода, часто думал теперь Степан о своей матери, о её смерти. Конечно же

отец, только отец виноват в её смерти. А теперь во всем виновата Хариеха – так называл он

свою мачеху. Она сумела одурманить отца. Она уговорила его даже шаманом заделаться. И

теперь к Ивану Максимовичу, обзаведшемуся барабаном и богами, сделанными руками

Хариесты и её отца, начинали приезжать его сородичи – ненцы.

3

Самая тяжёлая жизнь, самая тяжёлая голодовка началась для Степана с тех пор, как ночь

проглотила день и земля тундры трескалась от морозов. Тогда хотелось голодному Степану

выть на луну вместе с голодными волками. Волкам он даже завидовал: те хоть изредка

ухитрялись утащить из стада его отца оленя, двух, трех и наесться досыта. А он и этого

никогда не мог сделать. Больше того, он не мог взять сам, своими руками даже малюсенького

кусочка оленьего мяса: отец и мачеха прибили бы его за это. Он потерял даже теперь своё

имя. Его называли: «Собака... Волк... Чёрт... Дьявол... Холера...»

Много было у него названий. И не было одного – имени. Того самого имени, которое он с

радостью прочитал на доске в школе.

Немножко отдыхал и отъедался Степан, когда тундра от края до края наполнялась

веселым птичьим гомоном.

С прилётом птиц Степан получал некоторое право на свободу передвижения по тундре:

ради экономии оленьего мяса мачеха часто, почти ежедневно, посылала его на охоту за

птицами. Степан выполнял эти поручения с большим удовольствием.

Собачья жизнь сделала его скрытным, приучила к мелким покражам. Сначала он воровал

в своем чуме только съедобное, а потом стал воровать у отца спички. Спички нужны ему

были летом. Уйдет он или уедет подальше от чума на охоту, набьёт птиц, насбирает сухих

корешков, трав да мху и разложит огонёк; на огне изжарит птиц и ест до тех пор, пока может.

А наестся – уничтожит все следы огня, чтобы не узнали случайно о его проделках отец и

мачеха. Да, хорошая жизнь, сытая и вольная, начиналась для Степана с прилётом птиц в

тундру. И с большим нетерпением ждал Степан приближения весны.

ТОЙ ЖЕ СМЕРТЬЮ

1

Малица на нём дырявая. На внутренней стороне её мех давно повытерся, а на внешней –

толстый слой блестящей грязи. В большие морозы, когда земля колется с треском и стоном от

холода, он подшучивает над своим одеянием, говоря о себе, как о постороннем:

– Малица на Василье Модестовиче Ледкове – золото. Она его кормит, жену его кормит,

пяток ребят его кормит... У кого ещё есть такая малица? Ни у кого. И совик – малице брат

родной: дыра на дыре, заплата на заплате.

Ваня-Вась предложил Василью Модестовичу:

– Иди ко мне в работники: буду ребят твоих кормить, тебе самому малицу новую и совик

новый дам. И ещё буду давать тебе каждый год за работу из своего стада по важенке. Жена

твоя пусть вместе с нами ходит и за своими оленями смотрит. Её кормить не буду. .

Ледков так ответил:

– Вижу, доброе дело хочешь сделать для меня. Спасибо на том. Только новой малицы я

не хочу. Нового совика тоже не хочу.

– А-а, хочешь оленей больше в год получать? – перебил Ваня-Вась. – Хвалю. За этим

тоже не постою: могу две важенки...

Но Василий Модестович очень вежливо и с большим достоинством остановил Ваню-

Вась.

– Ты не дослушал до конца... Зачем начинаешь говорить, когда не знаешь, что я скажу?

Сначала ты меня послушай. Потом ты будешь говорить, а я буду слушать. Сделаем так, как я

говорю, и тогда скоро сговоримся.

– Так-так... Я и на то опять согласен, наперёд ты поговори, а после – я скажу.

– Новой малицы я не хочу. Совика нового тоже не хочу, – сказал Ледков. – Только не из-за

того, что оленей больше хочу получить за работу...

– А из-за чего же?

Василий Модестович обиделся:

– Не хочу больше с тобой говорить!.. Потому не хочу говорить – слушать ты не желаешь

меня.

До того обидно богачу – кулаки сжимаются: такая вшивая рвань, как Василий Ледков, не

желает разговаривать! А?! С ним, обладателем четырех тысяч голов оленей, не хочет

разговаривать!.. Эх, прошли-прокатились золотые денёчки... Скажи-ка такое Василий Ледков

годов пятнадцать назад – да во всех тундрах не осталось бы местечка для грубияна. А теперь

вот терпи, Ваня-Вась – хороший оленевод... Терпи, когда тебя не только словами, а ещё и

похуже чем обидят!

Подавляя в себе желание побить Василия Модестовича, Ваня-Вась уговаривает и

извиняется:

– Ты уж меня прости на крутом слове, Василий Модестович. Сам знаешь, кипяток я. На