Чтение онлайн

Сражение под Верденом было в самом разгаре. Занимаясь своим делом, мы трепетали; в редкие минуты передышек мы с тревогой склонялись над картой генерального штаба. Дуомон, Во, Бетэнкур – священные названия! – с каким воодушевлением обращались к вам наши мысли! И все же мы видели какую-то связь между героической битвой и нашим торговым сражением. Нам казалось, что мы преследовали, хотя заслуги наши были меньше, ту же цель: освободить и защитить гений Франции, ее производство, ее труд. Впрочем, создавая этот институт для будущего, мы возвращались к старой лионской традиции. В XV веке и в первой половине XVI века торговцы и банкиры Италии, Германии, Фландрии, Испании и Леванта собирались четыре раза в год у слияния Соны и Роны. Лионские ярмарки были тогда одним из наиболее оживленных центров международной торговли. Поступавшие сюда товары освобождались от налогов, все валюты имели здесь свободное хождение. Здесь вырабатывалась специальная юрисдикция, из которой впоследствии возникло торговое право. Любопытная параллель: ярмарка создавалась в 1420 году, то есть в эпоху, когда Париж был занят англичанами и бургундцами, Нормандия захвачена, часть страны порабощена английским королем, а Франция, ожесточенно защищая свой национальный гений и жизнь, сплотилась вокруг дофина, который, казалось, воплотил в себе дух страны. Карл VII расширил привилегии ярмарки; они были подтверждены Людовиком XI, сделавшим так много для обогащения Лиона. Лионским ярмаркам пришлось сначала бороться против ярмарки в Женеве, затем против ярмарок в Труа, в Бурже, в Туре, в Париже. Благодаря им Лион стал крупным центром распределения товаров и занял первое место в Европе по обменным и банковским операциям. Сами короли приезжали сюда в поисках кредита и денег. Обмен мыслями сопутствовал обмену товарами. Лишь в конце XVI века лионские ярмарки начали приходить в упадок. Но они еще долго процветали. Там покупали меховые изделия, кожи, металл, соболей, доставленных из Германии, рысей и черных ласок, листовое железо, сталь, медь, латунь, лес, страусовые перья, губки, шерсть и хлопок, серый янтарь, музыкальные инструменты, галантерею, драгоценности. Здесь торжествовали книготорговля и шелковые товары. Торговцы, расположившиеся на берегах Соны, наводняли таверны: «Под тремя полумесяцами», «У папессы» и «Миланский замок». Платежи регулировались в обменной конторе. Какую радость испытывал я, пытаясь вернуть Лиону эту изобильную жизнь, трудясь над промышленным освобождением Франции!

Первым оказал нам содействие генерал Лиоте. Он сообщил мне о согласии Марокканского протектората быть участником Лионской ярмарки и велел вписать в его бюджет 30 тысяч франков для этой цели. Впрочем, у нас с генералом с тех пор установилась полная общность взглядов по всем международным вопросам. Я тогда только что опубликовал в «Радикаль» две статьи о Востоке. 6 января 1916 года он написал мне: «Для меня, которого эти вопросы так близко затрагивают в силу занимаемой мною должности, было большим облегчением, что человек с вашим авторитетом бьет тревогу по поводу Востока. «В Сербии, – пишет цитируемый вами корреспондент, – находится центр тяжести всей войны и будущего века». Эту формулу, мне кажется, можно еще расширить и распространить на всю зону от Сербии до Египта, включая Дамаск и Сирию. Именно туда, к мусульманской точке зрения, которая единственно меня интересует, приковано все мое внимание, я чуть не сказал – тревога. Caveant Consules! [50] Как вы говорите, «Германия нисколько не импровизирует». И я согласен с вами. «Настоящее положение требует самого решительного исследования и самой твердой воли. Ничто не потеряно, но угроза велика. Все может спасти неукротимая и вооруженная знанием энергия».

Чтобы Лионская ярмарка получила тот размах, которого можно было ожидать после ее первого съезда, нужен был бы общенациональный план экономического развития. Вместо того чтобы все предоставить воле случая (единственный министр, которого никогда у нас не свергали), надо было распределить обязанности и роли. Я осмелился писать 20 августа 1916 года: «Страна только тогда будет экономически организована, когда каждый из ее районов будет заинтересован в процветании всех остальных». Германия специализировала производство своих крупных городов: Гамбурга, Мюнхена, Франкфурта, Лейпцига. Нам тоже, казалось бы, следовало усилить роль Марселя – как золотых ворот Востока, Бордо – как экспортера за океан, Парижа – как центра производства предметов роскоши, оставив Лиону его роль железнодорожного поворотного круга и внутреннего рынка. Но с ярмарками поступали также, как с портами. Каждый город захотел иметь свою. Наш индивидуализм препятствовал тому сосредоточению, которое необходимо, чтобы привлечь хотя бы иностранных оптовых покупателей. Тем не менее международная Лионская ярмарка жила и процветала. Чего я не предвидел, так это того, что наступит такой день (в 1941 году), когда там на почетном месте выставят портрет Гитлера и гербовый щит со свастикой, и это в тот самый год, когда нашего дорогого генерального секретаря г-на Тузо, оказавшего столько услуг ярмарке, убьют немцы.

Война, подстегнув наше воображение, побудила нас выдвинуть и другую проблему Франции, проблему общего устройства Роны, которую я изложил 5 ноября 1916 года в Женеве, в Виктория-холл. Организованные нами туристские поездки позволили нам оценить живописную прелесть реки. Надо было сделать лучшее – попытаться обуздать этот мощный поток.

В своих «Письмах с Рейна» Гюго рассказывает о впечатлении, которое произвела на него река, когда он в расцвете своих двадцати лет направлялся в Швейцарию. «С тех пор, – пишет он, – Рона вызывает в моем воображении мысль о тигре, а Рейн – о льве». В детстве отец заставлял меня читать труды инженера Лантерика о «Мертвых городах Лионского залива, или о Морском Провансе»; так я впервые мельком познакомился с великолепием Арля и поэзией Эгморта. В течение десятков лет наблюдал я, как под моими окнами несется громадный поток, шум которого сопровождал прилежные мечтания Кине и Альфонса Доде. Я часто думал, что если Пювис де Шаванн сумел вложить столько простора в свои пейзажи, то это отчасти потому, что он наблюдал эту обширную гладь, перерезанную островами, и, может быть, даже с того места, с которого пришлось созерцать ее мне.

Меня неотступно преследовала мысль о бесполезности такой силы. Каково же было состояние Роны накануне войны? Ее объявили сплавной рекой между швейцарской границей и Шато дю Парк и судоходной в остальном течении; но сплавная часть теперь заброшена. Вверх по течению от Лиона лишь единичные суда еще перевозят строительные материалы. Во время поездки на гидроглиссере из Лиона в Экс-ле-Бен по каналу Савьер, который соединяет через Шолань озеро Бурже и Рону, мы не встретили, граф Ламбер и я, ни одного судна. Судоходный маршрут по Роне от Лиона до моря дальше продолжается по Соне. В течение веков Рона постоянно изменяла свое русло посреди косогоров, ограничивающих ее долину; там, где она пересекает аллювиальную равнину, она дробится на несколько рукавов, или «лон». Таким образом, когда фарватер не укреплен с помощью соответствующих работ, река изменяет его, размывая песок и гальку дна. Кое-где Рона пробивается через узкие ущелья, например в Пьер-Шатель или в Донзере. Необходимая для судоходства глубина поддерживается или создается посредством кладки подводного фундамента, запруд и усов. На Верхней Роне в Со пришлось сделать ответвление; в одном месте нужно тянуть суда бечевою. В межень из-за некоторых мостов приходится останавливать навигацию – либо из-за узости арочных проемов, либо из-за огромных каменных нагромождений, предназначенных для защиты быков. Таков великолепный мост Сент-Эспри, оправданием которому служит то, что он был сооружен в XIV веке орденом святых братьев.

Для Роны характерны значительные уклоны и изменчивость режима реки. Бурные притоки вроде Эны и Изера откладывают в ее русло наносы, которые еще больше затрудняют судоходство. От места впадения Эны до места впадения Соны уклон составляет 80 см на километр и равен 77 см от слияния с Изером до слияния с Ардешем. Природа русла, характер берегов способствуют отложениям, создавая целую цепь бьефов, порогов и водопадов, изменяющихся из года в год и в зависимости от сезона; холод приводит к понижению уровня воды в верховьях, в то время как жара и засуха уменьшают количество воды, которое несет Сона. На этой дьявольской реке сплошные контрасты. Приходится даже удивляться и радоваться тому, что паводки притоков не совпадают; если бы они совпали по времени, они бы произвели ужасные опустошения. «Нет такого города на берегу Роны, – говорится в одном официальном документе, – который был бы в этих обстоятельствах застрахован от вторжений реки. Во время знаменитых наводнений 1856 года паводок Верхней Роны превзошел все предыдущие, но на Соне подъем воды не превышал обычного». Эти отрывочные сведения подтверждают определение Гюго: Рона – тигр. В течение последнего столетия судоходство сходило на нет. Фредерик Мистраль говорит об этом в своей восхитительной «Поэме о Роне». «О времена дедов, веселые времена, времена простоты, когда на Роне ключом била жизнь, когда мы, дети, приходили смотреть, как по водной глади гордо проплывают мимо, держа в руках штурвал, кондрильоты! Они превратили Рону в огромный улей, наполненный шумом и деятельностью. Все это ныне мертво, немо и пустынно, и от всего этого оживления, увы, остался только след на камнях – борозда, которую сделала в них бечева, да слегка изношенный камень – вот все, что осталось от навигации, чьим девизом была Империя!»

Нашей задачей было вернуть жизнь этому великому покойнику. Тут было чем воодушевить лионского мэра, убежденного в том, что интересы такого города нужно отстаивать далеко за его пределами и что проблема Роны является национальной или даже интернациональной проблемой.

Уже в 1911 году г-н Эмиль Арле указывал, что пороги Роны на участке между швейцарской границей и Женисья представляют источник энергии, достаточно мощный, чтобы снабдить энергией столицу и весь район Франции между верхним течением реки и Парижем.

В статье, опубликованной в лионской «Салю пюблик» 6 июня 1918 года, профессор Морис Циммерманы, этот выдающийся географ, изложил сущность всей этой проблемы Роны, за которую мы так долго боролись. Прежде проблема Роны ограничивалась вопросом навигации. Уже в 1878 году И. Б. Крантц настаивал на сооружении обводного канала. Инженер X. Жирардон преобразовал реку ниже Лиона, проведя работы, не уступавшие по эффективности тем, которые произведены на Рейне и на Эльбе. Вскоре после 1880 года появился белый уголь. Берже на своем заводе в Лансей предвосхитил революцию, которой предстояло привлечь промышленную энергию к горам и их потокам. Ипполит Фонтен и Марсель Депре своими памятными опытами 1885 года между Визилем и Греноблем показали, что энергия может передаваться на расстояние. Отныне энергия, порожденная белым углем, становилась таким же поддающимся перевозке товаром, как каменный уголь или зерно. В то же время не переставали развивать оросительную систему на берегах Нижней Роны, особенно на прованском; таким образом, к судоходству и источнику энергии прибавилась третья форма использования. Итак, между 1898 и 1900 годами, когда торговые палаты юго-востока стали изучать вопрос постройки обводного канала, вся проблема представлялась уже в новом аспекте. Дело шло уже не только о навигации, но о полном преобразовании Роны от Лиона до моря.

Профессор Циммерманн указывал, что этот новый способ понимания проблемы делал ее более сложной. В самом деле, условия, необходимые для судоходного канала, для ирригационного канала и для энергетического канала, зачастую противоречивы. Любой судоходный канал должен иметь очень малый уклон (0,1 м на километр в среднем по водной сети Франции). Канал электростанции, напротив, требует всегда довольно большого среднего уклона. Наконец, что касается ирригационных каналов, то над всеми остальными соображениями превалирует вопрос себестоимости: она должна быть возможно более низкой. В технических кругах эти вопросы обсуждались и мнения разделились. К тому же стоимость запроектированного обводного канала должна была быть очень высокой; искали более экономичных решений, стремясь непосредственно использовать реку, выправив ее русло. В течение семнадцати лет придерживались высказанного в 1901 году междепартаментской комиссией пожелания в пользу обводного канала.

Вопросу было суждено претерпеть еще одну эволюцию. Проблема Верхней Роны внезапно приобрела драматический аспект. С 1900 года г-да Блондель, Арле и Маель выдвинули мысль о грандиозной плотине в Женисья, чтобы использовать энергетические ресурсы реки при ее прохождении через Юрские горы для снабжения парижского района. На своем заседании 3 октября 1900 года торговая палата Лиона высказалась в пользу осуществления этого проекта; она просила правительство сделать выбор между предложенными проектами. Однако перед лицом объединенной оппозиции, выражавшей местные интересы, правительство хранило молчание. Во время войны проблема приобрела международный характер из-за интереса, проявленного к ней Швейцарией. Отныне речь шла о подлинной борьбе между Роной и Рейном. С тех пор как немцы благодаря работам инженера Гельпке довели навигацию по Рейну до Базеля и Рейнфельдена, Швейцария призывала нас на помощь и выдвинула программу «Из Роны в Рейн». Швейцарцы собирались устроить путь вдоль Ааре и питающих его озер, открыть начатый и незаконченный в 1640 году канал Антрерош и переместить центр навигации до Лозанны и Женевы при условии, что Франция откроет Рону от Лиона до Женевы. Базелю, являющемуся внутренним портом для Роттердама, соответствовала бы Женева, внутренний порт для Марселя.

Я изо всех сил настаивал на том, чтобы решение было принято до окончания войны. «Необходимо, – заключал профессор Циммерманн, – чтобы государство создало совет более широкого состава, где были бы представлены не только интересы прибрежных жителей, но национальные и международные интересы, отныне неотделимые от этой проблемы». Мне пришлось заняться этой проблемой, когда я стал, в конце 1916 года, министром общественных работ. Я изо всех сил старался форсировать исследования. Но существовало много трудностей. Эксперты, в частности, обсуждали вопрос о способности меловых известняков, составлявших русло Верхней Роны, выдержать тяжесть фундаментов запроектированной плотины в Женисья.