Из прошлого: Между двумя войнами. 1914-1936
Шрифт:
Одним из результатов нашего руководства снабжением в течение войны 1914-1918 годов был дар имения Сибень около Треву, в департаменте Эн, который мы смогли сделать городу Лиону. Меня больше чем когда-либо поражала солидарность горожан и сельских жителей, проявлявшаяся в это трудное время и так часто непризнаваемая. Я, насколько возможно, облегчал последним доступ на наши рынки. Но мне хотелось большего. Я считал необходимым вернуть деревне, дав им хорошее общее и техническое образование, детей тех, кого город захватил своими щупальцами, используя их на разных службах: на железных дорогах, в трамвайной, газовой и электрической сети, в банках и т. п. Я решил купить с этой целью большое имение, заплатив за него из наших доходов.
Некоторое время мы – г-н муниципальный советник Дарм, г-н генеральный секретарь Серлен и я сам – искали. Наш выбор остановился на замке, принадлежавшем семье Сибень, очень известной в истории Лиона. При своем посещении мы застали пожилую даму, изысканно вежливую, которая лущила горошек перед своим очагом, между фамильными портретами и морским пейзажем Жозефа Верне. Она очень легко согласилась на то, чтобы уступить большому городу поместье, от которого она должна была все равно отказаться. Один торговец недвижимостью взялся собрать разрозненные земли поместья и присоединить к нему фермы, которые от него когда-то отпали.
Труднее всего было организовать самую школу. Меня всегда поражала неудовлетворительность методов действия, используемых во Франции. Если хочешь что-нибудь создать, то, по-моему, для этого существует два метода: один состоит в том, чтобы разработать настолько совершенный план, который достаточно было бы затем лишь осуществить на практике. Это теоретический метод. Другой заключается в том, чтобы подражать законам жизни, посадить росток, наблюдать за его развитием, следить за ростом. Именно этот метод я всегда предпочитал. Я успешно использовал его в случае со школой инвалидов и с домом для матерей. Я прибег к нему и когда дело коснулось Сибень. 11 ноября 1918 года я послал туда нескольких детей и преподавателей, поручив руководство одному преданному и мужественному человеку. Начало было трудным; ученики, которых мне поручали, были иногда малопригодны для этого то по состоянию здоровья, то из-за характера. Но мало-помалу ошибки были исправлены, пробелы заполнены и фермы организованы. Я сам отправился на Бернскую ярмарку за быком знаменитой симментальской породы. Он был настолько хороших статей, со своей почти прямой линией спины, безукоризненным поставом ног, сочленением без выпуклости хвоста со спиной, посадкой головы, что позднее я признал его в выставленной в Малом дворце фигуре бронзового быка, вылепленной нашим достойным анималистом Помпоном. Он стоит теперь на городской площади в Сольё. Мы поставили на широкую ногу производство молока, снабжая им наши больницы и ясли. Надо мной, как водится, немало посмеялись. Сельскохозяйственное управление в Лионе делало все от него зависящее, чтобы воспрепятствовать мне. И все же школа год от года расширялась.
В 1919 году я создал в бывшей крепости Жерлан дом для матерей; снижение рождаемости во время войны пугало меня. Цель этого учреждения была изложена в опубликованной заметке: «Мэр Лиона напоминает брошенным матерям, что в их распоряжении имеется в замке Жерлан учреждение, где они могут находиться перед родами и воспитать своего ребенка в отличных условиях, не опасаясь огласки. Лица, которые будут просить, чтобы их приняли в дом для матерей, не обязаны себя называть. Для неимущих матерей содержание бесплатное».
Наконец, Лион помогал восстановлению Лаона и Сен-Кантена. Мы считали, мои сограждане и я, что то, что мы сами сохранили свое имущество, накладывало на нас особые обязательства по отношению к тем из наших братьев, которые в течение трех лет страдали от столкновений с захватчиками; лично я постоянно думал о своем дорогом коллеге Эрмане, чья прямая и гордая натура должна была подвергнуться тяжкому испытанию. Нам было известно от нейтральных лиц, какие страдания переносили захваченные города. С января 1916 года с населением Сен-Кантена обращались крайне сурово; предместье Сен-Мартен было разрушено; не хватало продуктов питания; людей силой заставляли работать и в случае отказа избивали и бросали в тюрьмы. Несколько штатских лиц было расстреляно; враг грабил заводы и фабрики, отправляя оборудование в Германию; скот, продукты, металлы непрерывно забирали по реквизициям; металлические деньги исчезли из обращения. Сен-Кантенская община была эвакуирована при продвижении наших войск в марте 1917 года; жителей перевезли на север и в Бельгию. В Лаоне наши соотечественники были свидетелями грабежей, терпели лишения. В день рождения императора немецкие власти устроили шествие французских пленных; тех, кто не обнажал головы при звуках гимна рейха, били саблями и сапогами. В области были срублены все ореховые деревья, из которых делали ружейные приклады. От всех этих несчастий сжималось сердце. Лион хотел выказать свое сочувствие по меньшей мере двум городам-мученикам.
В 1925 году муниципалитет Лиона подвел итог своей двадцатилетней деятельности: созданы девятнадцать школьных групп; национальная профессиональная школа, объединенная со школой в Мартиньере; дом для студенток и дом для студентов; учреждены стипендии для средней школы, назначаемые лучшим ученикам начальной школы по представлению учителей; техническая женская школа, подготавливающая работниц для торговли и промышленности; муниципальные интернаты для мальчиков и девочек; сельскохозяйственная школа в Сибене; таков был наш вклад в интеллектуальное воспитание народа. Для физического воспитания г-н Тони Гарнье построил нам замечательный стадион Ла Муш.
Полиостью была восстановлена эксплуатация боен и рынка, использовавшихся во время войны для производства снарядов. Мост Вильсона был торжественно открыт в 1918 году отрядом американских войск. Город разрабатывал для своих нужд большой карьер в районе залегания гранита на Роне. Помогая своим крестникам – Лаону и Сен-Кантену – восстанавливать свое хозяйство, мы одновременно заботились и о квартирах для наших сограждан: приток новых жителей вызвал трудности в этом вопросе. Город учредил общественное бюро дешевых жилищ. Он организовал электробусное движение для общественных перевозок. Он преобразовал и усовершенствовал водопровод, разрешив сразу как проблему количества, так и проблему качества воды. На городе тяжело сказывались последствия знаменитого постановления Бордо, согласно которому города выплачивали огромные возмещения концессионным компаниям.
К этому перечню сделанного Лионом во время войны следует прибавить устройство франко-китайского университета в крепости Сент-Ирене.
В конце октября 1918 года по случаю заявления, сделанного несколькими группами крайне левых, партия радикалов, по моему настоянию, высказалась за твердую политику, что вовлекло меня в полемику с г-ном Марселем Кашеном. 30 октября я писал в «Энформасьон»:
«Тогда как так называемые демократы Германии нисколько не придерживались обязательств, взятых ими на себя в Берне; тогда как они примирились с насилием над Бельгией, пожаром Лувена, избиениями в Динане, убийством мисс Кавель [51] ; тогда как они допустили, чтобы мирное население подвергали мучениям, которые, казалось, не могла оправдать даже сама война; тогда как они ничего не предприняли, чтобы смягчить ужасную участь наших военнопленных; тогда как они не прекращали разжигать против нас ненависть – оказывается, будет преступлением против демократии предостеречь тех славных людей, которых столь много во Франции: «Берегитесь западни! Не верьте Максу Баденскому [52] , вчерашнему милитаристу, сегодняшнему пацифисту! Не верьте этим неожиданным превращениям, этой мнимой любви к свободе! Вспомните, как обошлись люди этой же породы с нашей молодой республикой 1871 года, умолявшей о пощаде! Французы, ради всего святого, не будьте похожими на этих варваров! Изгоните из ваших сердец неразумную ненависть! Но примите необходимые меры предосторожности. Не доверяйте!» Партия радикалов и радикал-социалистов требовала полного и безоговорочного возвращения Эльзаса и Лотарингии Франции, без всякого плебисцита, потому что эльзасцы и лотарингцы, наиболее привязанные к своей матери-родине, вот уже пятьдесят лет рассеяны по всему миру, не только во Франции, но и в Соединенных Штатах, в колониях, в Южной Америке.
То было время, когда итальянский король в сопровождении своего сына, принца Пьемонтского, посетив приветствовавший его Париж, навестил раненых в госпиталях и своего тестя, черногорского короля (по отношению к которому он был столь мало великодушен), принял фуражира 3-го полка зуавов и произнес речь, в которой выражал уверенность, «всегда коренившуюся в его сердце». «Узы, которые связывают наши две страны, – заявил он, – имеют глубокие и нерушимые корни в самой душе наших народов, и прочность этих связей стоит выше превратностей политики и политических комбинаций и не зависит от них. Инстинкт народа никогда не обманывает его. Две великие средиземноморские нации, которым судьба доверила великую миссию цивилизации и прогресса во всем мире, могут идти только в полном согласии, рука об руку по лучезарным дорогам истории. Эти чувства, эта завершенность составляют сущность духа, сближающего наши две нации между собой в общественном мнении всех слоев. Государственным людям, мудростью которых руководствуются правительства, надлежит воздвигнуть на этой основе здание из вечного гранита, величию которого не будет равного в веках».
51
Англичанка мисс Кавель вместе с пятью другими лицами была обвинена в переброске через голландскую границу французов и бельгийцев и по приговору германского полевого суда казнена в октябре 1915 года. – Прим. ред.
52
Осенью 1918 года, в условиях начавшегося военного разгрома Германии и нарастания революции, правящие верхи Германии пошли на маневр: 5 октября 1918 года принц Макс Баденский спешно сформировал новое «демократическое» правительство, в состав которого вошли представители социал-демократической партии (Шейдеман и Бауер) и партии «центра». – Прим. ред.
В 1919 году я попытался подытожить в двух томах, опубликованных под названием «Созидать», те уроки, которые я извлек из войны. Я вполне искренне старался отыскать в них грядущие законы Франции, средство восстановить то, что наши старые писатели называли «славной обителью галлов», возродить страну, увенчанную славой и обильно политую кровью. Нельзя всегда жить героизмом. Мы желаем преобразования Франции, основанного на науке и только на науке, аналитического исследования ее нужд, усилий, подобных тем, которые прилагали удивительные люди 40-х годов, воодушевленные появлением демократии, вроде гениального Константена Пекера [53] . Это было возвращение к программе Ренана и к «Будущему науки», к программе Герберта Спенсера и Бертело. Чтобы осуществить такую реформу во Франции, нужно было обладать авторитетом, которого у нас не было, голосом Пастера, продолжающим и развивающим те уроки, которые он нам преподал после нашего поражения 1870 года. Как бы ни уважали слова г-на Эрнеста Лависса, основавшего «Французскую лигу», они не могли вызвать такого порыва, как призывы, брошенные некогда Мишле. Тем более наше терпеливое изучение не могло приобрести того ореола, которым мы хотели бы окружить план обновления Франции.
53
Пекер, К. – французский социалист-утопист XIX века. – Прим. ред.
По крайней мере мы пытались рассмотреть в рамках взаимозависимости наций великие французские проблемы: проблему расы и населения, проблему природных богатств и ресурсов, проблему сельского хозяйства, проблему морских промыслов, исследования великих законов современной промышленности, организацию торговли и финансов, административную реформу, положение женщины, возрождение искусства, созидательную роль Франции за пределами страны.
Мы были особенно озабочены проблемой обучения. В 1919 году наше техническое образование, весьма неудовлетворительно поставленное и до войны, развалилось совсем. Мы оставались верны своей склонности к универсальной культуре, которая казалась нашим отцам лучшим средством для достижения утонченности ума. Француз любит общие идеи, но пробавляется более словами, чем фактами. Тщетно требовала «Энциклопедия» отвести первостепенное место в государстве «механическим искусствам», напрасно Д'Аламбер и Дидро боролись за эту реформу. «Эмиль» Руссо вызвал только кратковременное увлечение. В этой области нас далеко опередила Германия; в этом истинная причина ее силы. К счастью, нашелся человек, г-н Эдмон Лаббе, занимавшийся во время войны вместе с г-ном Гувером снабжением оккупированных областей, который в дальнейшем, в мирное время, организовал техническое обучение. Но и его великолепных усилий оказалось недостаточно, чтобы убедить Францию, что нация, если она не может взять количеством, должна развить в себе дух качества.
В центре всего стоит проблема всеобщего обучения. Нельзя ли сломать этот режим «признания прежних порядков», который отказывает новым поколениям в методах, соответствующих их нуждам? Образование должно одновременно отвечать извечному народному гению и его эволюции. Наша система обучения остается враждебной распространившемуся теперь во всем мире принципу, согласно которому культура должна быть достоянием всех классов общества. В Мексике генерал Порфирио Диас заявил уже в 1896 году: «Распространение знания – вопрос жизни и смерти для наций, приверженных демократическим институтам». У нас Кондорсе начертал когда-то дивный план, который наши педанты на официальных постах осмеивают или просто не знают. Наших детей еще разделяет гнусное неравенство. В дальнейшем, когда у нас появилась возможность, мы объявили о великой реформе, о так называемой «единой школе», о системе набора учеников по способностям. Мы нашли себе в помощь такого человека, как Раймон Пуанкаре; но мы столкнулись с циничным эгоизмом привилегированных и с равнодушием самого народа. И настал день, когда носители социальных предрассудков с восторгом разрушили по грубому приказу своих хозяев ту малую толику справедливости, которую мы попытались дать детям, сблизившимся на поле брани и разделенным в разных, враждебных друг другу школах.