Чтение онлайн

В начале зимы Симонис, имевший постоянные связи с генералом Шперкеном, сумел выхлопотать не только разрешение, но даже поручение отправиться в Дрезден к коменданту города. Король приказал ему предостеречь Вилиха о существовании заговора при саксонском дворе и о подкупленных людях, которые окружали даже самого короля, но ни в чем еще не уличенных.

Выслушав это приказание, Симонис должен был употребить все свои силы, чтобы не выдать себя: до такой степени им овладела тревога. Хоть он надеялся, что ему со временем дадут какое-нибудь поручение, но такого опасного и трудного он никак не ожидал.

Фридрих был доволен деятельностью швейцарца и ни в чем его не подозревал. В награду за это он приказал выдать ему маленькую сумму с условием, чтобы он скорее вернулся. Но если б кто увидел Симониса, когда он ушел от короля бледный и взволнованный, то наверное заподозрил бы его в злых замыслах. Во рту у него пересохло, и язык будто прирос к небу, так что он не мог выговорить ни слова; глаза его блуждали словно у помешанного. Он отлично знал, что теперь в случае неудачи его ожидает виселица. Поэтому он не мог сразу овладеть собою и только в дороге пришел в себя и ободрился. Но и тут ему приходили в голову такие страшные мысли, что он хотел отречься от всего и искать себе безопасного приюта.

Гласау знал Симониса, так же как и последний знал, что камердинер был подкуплен и ему было поручено следить за ним; но на его характер он не мог положиться. Принужденный удалиться, Симонис начал опасаться, что Гласау как-нибудь проврется, набедокурит и выдаст его, как соучастника. Теперь он ехал в Дрезден, где его легко могли поймать.

Чем больше он приближался к столице, тем сильнее им овладевала тревога. Даже Пепита, ради которой он рисковал своею жизнью, со временем перестала казаться ему такой привлекательной. Сближение с Фридрихом и знакомство с железным характером этого человека заставило Симониса сомневаться в благоприятном исходе войны в пользу Саксонии.

Это обстоятельство сильно смущало швейцарца, который заботился прежде всего о собственной шкуре. В душе он начинал верить, что несмотря на 700.000 союзного войска, Фридрих все-таки победит их всех с своими 260.000 солдат. В таком случае Симонис должен погибнуть. Однако он не убежал в Швейцарию, хотя ему сильно хотелось этого. Но ему необходимо было узнать, в каком положении были дела при дворе королевы.

Разоружение саксонского войска и введение его в состав прусской армии, отъезд короля и Брюля в Польшу, нравственный упадок Саксонии и победы, одержанные над Австрией, все это было причиной тревоги Симониса, колебавшегося принести себя в жертву саксонскому двору.

Имея поручение от Фридриха III, он прежде всего должен был явиться к генералу Вилиху.

Около двенадцати часов дня его впустили к коменданту, который собирался обедать. Этот старый солдат усвоил себе цинизм короля и даже превзошел его как в грубости отношений к посторонним, так и в обращении.

В комнате, куда его ввели, стоял стол с приборами для двоих. Через открытую дверь Симонис, к величайшему своему изумлению, заметил свою старую знакомую, девицу Дори; она сидела на кресле, так же набеленная и нарумяненная, как он видел ее в недалеком прошлом. Ее присутствие сильно смутило его; Дори, в свою очередь, до того удивилась, что чуть не вскрикнула от радости.

Вилих, с трубкой во рту и руками в карманах, встретил его с высоты своего комендантского величия.

После приветствия Симонис дал понять Вилиху, что имеет к нему секретное поручение от короля.

Вилих, повернувшись к француженке, попросил ее удалиться… к черту. Дори ушла в третью комнату, которую Вилих запер на ключ.

Симонис передал коменданту приказание короля относительно заговора и подозрительных действий двора королевы.

Вилих слушал его, кусая губы.

— Хорошо, хорошо, — ответил он; — хоть послов не бьют и не вешают, но все это вздор, которым забивают голову его величества. Это мое дело… Я все знаю, до малейших подробностей, от меня ничего не скроют. Нет никакой опасности. Королева беспрестанно молится, а графиня Брюль бесится со злости, вот и все.

И он махнул рукой.

— Что же еще? — спросил Вилих.

Симонис ответил на несколько вопросов и умолк. Разговор продолжался не более получаса; все источники для поддержания его иссякли. Вилих подошел к окну; Симонис хотел уходить.

— Генерал, — проговорил он, помолчав, — я имею поручение быть при дворе, разузнать кое о чем и присмотреться, а потому предупреждаю вас об этом.

Вилих расхохотался.

— По мне, полезай хоть на башню и смотри оттуда! Мне это совершенно безразлично.

Освободившись от генерала Вилиха, швейцарец вышел на улицу и отправился искать комнату, которая бы находилась по возможности дальше от любопытных глаз. Это была трудная задача, тем более что пруссаки заняли почти все свободные квартиры, в которых находились больные офицеры и солдаты.

С наступлением вечера Симонис отправился в замок, приняв все меры предосторожности, чтобы никто не узнал его. Не зная, к кому обратиться, чтобы узнать о Пепите, он посматривал кругом, как вдруг увидел Масловского, который без всякой причины отложил свой отъезд на родину. Часто без особенной надобности он шлялся возле дворца с сознанием того, что заслуживал и что обещал ему отец. Он только не хотел признаться себе в том, что влюбился в баронессу, и уверял себя, что она его только очень интересует и что он к ней чувствует симпатию, дружбу, но не любовь.

Масловский вовсю старался быть ей полезным и пользовался каждым незначительным случаем почаще видеться с ней. Появление Симониса произвело на него очень неприятное впечатление. Он вздрогнул, и сердце у него сжалось от боли и неудовольствия, которого он не мог скрыть при встрече с соперником. Несмотря на то, что Масловский был разговорчив, он в настоящую минуту стоял, как столб.

— Я хотел бы повидаться с баронессой, — сказал Симонис.

Масловский молча указал ему пальцем наверх, не желая ни проводить, ни разговаривать с ним. Швейцарец отправился наверх и попал к генералу Шперкену. Последний с неподдельной искренностью приветствовал его; но так как он лично ничего не предпринимал, то сейчас же отправился уведомить о нем графиню Брюль.

Мы уж несколько раз упоминали о том, какую роль играла графиня. Теперь же считаем не лишним прибавить, что эта страстная женщина всегда нуждалась в каком-нибудь развлечении и в чем-нибудь таком, что бы ее возбуждало и не давало уснуть. С первого дня замужества она хваталась за все, что бы могло наполнить ее пустое сердце; она всегда преследовала какую-нибудь цель. Она воспитала детей, которые уже были взрослыми и которые, будучи маленькими, вырывались у нее из рук, а теперь и совсем бежали от нее. Она никак не могла заставить их любить себя. Ее буйный характер и фантазия доходили иногда до бешенства, после чего снова наступала апатия, молчание и скука. Одно время она занималась каким-то Блюмли, каким-то Зейфертом, стараясь сделать из них порядочных людей… но все это кончалось, как например, с Зейфертом, заточением в Кенигштейн, или как с Блюмли, презрением и ненавистью.

Вспышки желаний и разочарований не оставляли ее до последних дней; Фридрих Великий воскресил ее, почти умирающую, к жизни, ради мести. Она отдалась войне со всей страстностью своей натуры и вела ее, как и всегда, не зная границ, без разбора средств.

Не видя никаких результатов своих трудов, она начинала скучать и терять терпение. Она не умела ждать. Ей начинала надоедать жизнь при королеве, благочестивой до фанатизма и проводившей большую часть дня в молитве. Ей не хватало прежнего молодого общества придворных, среди которых она намечала свои жертвы. Она не была уже больше той всемогущей повелительницей, по одному жесту которой являлись и исчезали поклонники.