Чтение онлайн

Фош руки немцам, конечно, не подал.

– Чего вы хотите?
– рявкнул он.

– Мы хотим получить ваши мирные предложения, - был ответ.

– О!
– захохотал Фош, довольно сияющий.
– Но вы ошиблись: у нас нет к вам, немцам, никаких мирных предложений. Напротив, нам, французам, очень нравится продолжать эту войну...

Но в двери Германии уже стучались матросские кулаки революции, и немецким генералам ничего не оставалось, как униженно умолять победителей о снисхождении.

– Нам, - говорили они Фошу, - очень нужны ваши условия. Мы, немцы, более не в силах продолжать борьбу.

– Ах вот оно что!
– воскликнул Фош.
– Значит, вы пришли, чтобы просить о мире? Вы уже не способны воевать... Ну что ж, вот это мне нравится! Это совсем иное дело...

Так заканчивалась первая мировая война.

Белая птица мира коснулась своим метельным крылом и тех, кто пропадал сейчас на фронте Мурманской дороги, кто гибнул в лесах под Архангельском. Весть о Компьенском перемирии врезалась в сердце каждого солдата интервенции болью.

– А мы?
– спрашивали в блокгаузах.
– Для всей Европы уже мир, а мы осуждены еще дохнуть здесь? И вот вопрос: за что?..

* * *

– А сегодня холодно, - сказала Землячка.
– Совсем зима...
– И она сунула руки в рукава полушубка.

Старая большевичка, Розалия Самойловна Землячка была членом Реввоенсовета; она же возглавляла партийную работу в Шестой армии. Жизнь бросала эту женщину из края в край, и вот сейчас качались за окном скорбные ели, тянулась вдаль проселочная дорога, а ей было никак не согреться в этой холодной лесной сторожке...

Самокин поковырял вилкой картошку в котелке.

– Кажется, готова, - сказал он, голодный.

Землячка села за стол, громко позвала:

– Гершвин! Товарищ Иосиф... ну где ж ты?

В комнату, пригибаясь под низкой притолокой, вошел... сержант американской армии и потер здоровенные рыжеватые кулаки.

– О!
– сказал он.
– Давно не ел картошки в русском мундире.

Теперь сидели за столом трое. Каждый чистил для себя.

– Товарищ Гершвин, - объяснила Землячка Самокину, - родился в Одессе, но еще мальчиком родители вывезли его в Америку... Сегодня утром он перешел фронт.

– Сдался?
– глянул Самокин в сторону американца.

– Зачем?
– обиделся сержант.
– У меня есть полк, есть твоя родина. Я прибыл совсем за другим. По делу!

– А как вы отнеслись к миру?

– Мы не видим его, этого мира. Консул прислал нам в полк поздравление с окончанием войны. Но он же сообщил, что мы остаемся здесь до самого конца...

– А какой будет конец?
– спросил Самокин.

– Вот и мы в полку удивлены: что же является для нас концом? Архангельское кладбище многим уже знакомо...

Гершвин толково, без тени смущения, рассказал о многом. Англичане, говорил сержант, устроились в этой войне лучше всех. Когда наступление они прикрывают наступающих. Когда же отступление - им не надобно поворачиваться: они и без того первые, а остальные лишь прикрывают их бегство. О белой армии, которая сейчас создается в Архангельске, и говорить не приходится: куда ни пошлют - за все спасибо.

– Но мы англичанам не спускаем, - похвастал Гершвин.
– Особенно когда выпьем да встретимся, так мы их лупим где только можно. Мы же народ деловой и за дело умирать умеем. Но здесь у нас нет дела, и вот парни попросили меня сходить к вам, чтобы кое-что выяснить...

Землячка дополнила рассказ сержанта:

– Там есть один американский полковник, и он желает лично переговорить с кем-либо из видных большевиков... Ты не откажешься?

– Это на каком участке?

– Там, где Уборевич командует.

– А-а, я эти места знаю. Ну что ж, схожу. Переговорю...

В котелке осталась последняя картошина, и две вилки - вилка Землячки и вилка Гершвина - застыли в неловкости над нею. Только сейчас оба заметили, что эта картошина - последняя.

– Бери уж ты, - засмеялась женщина.
– Ты молодой, такой большой, тебе больше меня надо.

– Возьму, - сказал Гершвин, - на дорожку...

...Вот и поздний вечер; сегодня французы сдают позицию американским стрелкам. Пока солдаты варят горячий глинтвейн, инженерная служба быстро углубляет "ленивые" французские капониры, возводит накат блокгаузов, ставит рельсы для подвоза боеприпасов, - американцы осмотрительны, и строить они умеют. Они же, эти американцы, и оказались самыми ненадежными в армии интервентов... Еще не успели допить глинтвейн, как один из них выскочил на самый бруствер траншеи, замахал руками:

– Э, русска! Не надо стреляй... А где книжки?

По ходам сообщения, среди красных бойцов, ползет шепот:

– Опять книжек просят! Давай книжек...

Пошли веселые перезвоны между штабами Шестой армии:

– Противник снова требует партийной литературы...

Москва и Петроград принимают из Котласа и Вологды сверхсрочные телеграммы: "Высылайте литературу на английском языке. О русской революции, о Ленине, о том, что такое Советская власть..." Даже бумагу стараются подобрать получше. Срочно печатают. На далеком севере, где-то между Емцой и Вагой, наступает затишье. Шестая армия стойко выдерживает эту тишину: никто не стреляет. В бойцах нет ненависти к врагу, - враг обманут.

А время от времени - над этой тишиной - возглас:

– Э, русска! Пуль-пуль не надо! Книжки давай...

– Потерпи, милой!
– несется ответное.
– За ними поехали.

– Эй, русска! Давай скорее, а то уйдем... Нам холодно!

Наконец литература прибыла, и ее пачками, словно гремучие гранаты, перебрасывают на сторону противника. Проходит день, два, три... До чего же тихо - даже не верится. Только шумит лес.

Боец поднимает голову, вглядывается в рассветную синь.

– Чисто, - говорит он, вставая в рост.
– Пошли, ребята, скорее. Пока беляки не нагрянули. Те нашим книжкам не верят...

И верно: недавно отрытые капониры пусты, на рельсах еще стоят тележки с бомбометами. Американцы ушли, бросив фронт, - они ушли в Архангельск, и там их в глаза называют "дезертирами". Но ссориться с ними тоже нельзя: у них - техника, самая лучшая, у них - обувь, самая выносливая, у них - денег хоть завались. Американцы очень нужны в этой войне...

Самокин собрался выехать на передовую, и Землячка напутственно сказала ему на прощание:

– Ты ведь понимаешь, что пуля - дура: убьет, и нет человека. А слово, оставляя врага живым, делает .из него друга. Не только воспитать своего бойца, но надо и перевоспитать солдата противной нам стороны, - именно так и ставится задача! И я уже чувствую, что лучшими агитаторами за окончание интервенции будут сами же интервенты!