Чтение онлайн

Никто не оборачивался. Два латыша легли в снег и запели:

Дзинь-дзиринь, дзинь-дзиринь,

дзинь-дзиринь...

– Ну их к черту!
– сказал поляк.
– Не поднимайте! Каждый умирает, как ему нравится. А эти умирают со своим гимном на устах... Я сказал: к черту слабых! Вперед, сильные...

Шли. Падали. Снова шли. К морю. К деревням.

Матрос прищурил глаза, вглядываясь в заснеженные холмы.

– Едут!
– закричал.
– Гляди-ка... едут!

Маленькие точки скользили по увалам тундры. Где-то скрылись за гиблым леском, и вот уже, закинув головы назад, олени домчали нарты. Спрыгнул с них тот же поручик с серыми глаза-ми мальчишки - озорными глазами.

– Недалеко же вы ушли, ребята!
– сказал он, садясь на нарты.
– Ну вот, даю минуту на размышление... Кто хочет в нашу армию? Англичане велели сказать, что они ждут тоже... только час!

– Я, - сказал один, отбегая в сторону.

Матрос глянул на свои помертвевшие пальцы.

– И я, - сказал он, весь в ужасе от холода тундры.

Замерзшие отбегали к нартам, и офицер тыкал им в рот флягу с коньяком, словно заботливая нянька соску своим младенцам.

– Все?
– спросил он потом.

На снегу остались два человека: дядя Вася и поляк.

– А вы? Особого приглашения ждете?

– Для армии твоей, - ответил дядя Вася, - староват уже буду: я вить с тышша восемьсот шестидеся...

И не досказал, увидев, что поручик поднимает револьвер. Щелк! Это не выстрел, это тикнул курок: ледяной мороз сковал в оружии даже оленье сало.

– Ну, а ты?
– развернулся револьвер на поляка.

– А чего ты мне там показываешь? Что я, револьвера не видел?

Щелк! Опять нет выстрела, и тогда поручик спрятал оружие.

– Ничего, подохнете и так... Трогай!
– велел он каюрам, и нарты понеслись вдаль - обратно на станцию Лоухи. Только... что это?

– Бежим, - заторопился дядя Вася.
– Поднимем... милостыньку!

Уехавшие стали швырять с нарт свою одежду. Помогали оставшимся в тундре чем могли. Дядя Вася поднял и бушлат того матроса с эсминцев. А в кармане бушлата брякнули надеждою спички.

– Живем, - сказал дядя Вася, и заплакал, и засмеялся...

Прибывших на станцию взяли в обработку англичане. Каждого обмерили, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали. Была вкусная еда, была жаркая печка, были теплые шинели без вшей и спирт. Не было только одного Советской власти, против которой их сегодня разом повернули. А тундровая ведьма Лоухи - со сказочными белыми волосами - с визгом неслась над крышей барака, а синий спирт в термометре на станции показывал уже двадцать девять ниже нуля. А к вечеру, говорят, Лоухи еще добавит мороза... "Как-то там те двое?"

Две тени скользили по тундре в темени ночи.

– Каждый умирает, как ему нравится, - хрипел поляк.

Дядя Вася повернул к нему свое черное лицо:

– И живет каждый... как ему по душе. Рази не так?

– Топай, топай, черт старый. Ты мне нравишься!

* * *

Полковник Сыромятев скинул с койки ноги в американских фетровых ботах, сказал:

– Кто там? Дерните на себя посильнее...

Дернули посильнее, и, весь в клубе морозного пара, разматывая хрустящий, заледеневший башлык, ввалился поручик:

– Добрый вечер, господин полковник!

– А-а, это вы, Маклаков... прошу!
– И снова лег, упираясь ботами в спинку походной кровати.
– Откуда вы?
– спросил потом.

– Мурманск выслал два вагона... О-о, печка!
– обрадовался поручик Маклаков, грея руки.
– Один вагон я разгрузил на станции Лоухи, малость припугнул людишек, и англичане их уже прибрали. А второй велено пригнать к фронту и... отпустить.

– Лихо стали мы жить, поручик!
– сказал Сыромятев.

– Лихо, господин полковник. Так лихо, что в кемском клубе офицеры устроили вечер танцев, пригласили местных дам и барышень. Но печки были слишком натоплены, и было жарко... Господа офицеры сняли штаны и танцевали в одних кальсонах... Конечно, лихо!

Рука Сыромятева опустилась, словно рухнув. Под койкой он нащупал бутыль, выдернул из нее зубами пробку.

– Поручик, - сказал, тянув через плечо, - а ведь это уже распад. Все так начинается: сначала неуважение к женщине, потом насилие над нею, потом... Что потом?
– Приникнув к горлышку, он пил теплую самогонку, и серый кадык, заросший жирком, дергался над воротником мундира.
– Хотите? предложил Сыромятев.

– Благодарю, - согласился поручик и, отпив, спросил: - Так как же, господин полковник, с этим вторым вагоном?

– А вы заглядывали в него, поручик?

– Он запломбирован еще мурманской контрразведкой.

– Так что вы меня спрашиваете, поручик? В лесу звон стоит от мороза, а вагон... Какой хоть вагон?

– Теплушка.

– Откройте. Там уже - звонкие и ломкие. Как сосульки.

– Но русский человек вынослив, господин полковник.

– Это правда. Наше счастье или... несчастье? Черт его там разберет! Но с некоторых пор я перестал гордиться тем, что я русский офицер. Выпустите людей из вагона, распалите костры. Пусть оживут... если, конечно, они еще живы. А утром отправим по шпалам - через фронт... прямо на Спиридонова!

Яркое пламя вспыхнуло в ночи, и красные отсветы блуждали по стенам барака. Темные лохматые тени плясали возле костров, и было в этой картине что-то жуткое - непередаваемое.

Ермолаев среди ночи вызвал Сыромятева на прямой провод.

– Вагон прибыл?
– спросил генерал-губернатор.

– Так точно.

– Отправьте завтра к большевикам только женщин...

– Увы, господин генерал-губернатор, женщины не вынесли тяжести этого пути. Во всяком случае, - и Сыромятев выглянул в окно, где светилось пламя костров, - я, - сказал он, - не вижу ни одной женщины... Что прикажете далее?

– Но мужчин нельзя отпускать к большевикам безнаказанно, - приказал из Мурманска Ермолаев.
– Мы очень снисходительны. Вы придумайте, пожалуйста, что-нибудь сами. Очень энергичное! И не жалейте: это очень плохие люди, канительщики и саботажники.

– Постараюсь исполнить, - ответил Сыромятев. Накинув бекешу, он спустился во двор. Скрипя по снегу, жесткому, словно сахарный песок, подошел к одному костру.

– Ты за что?
– спросил наугад.

– Паспорт потерял...

– Аты?

– Украли.

– Что украли?

– Вестимо, что воруют, - паспорта!

– Ну, а ты?

– Да жена куда-то сунула. А тут повестка пришла, чтобы мобилизоваться. Искали-искали, все перерыли - не нашли...

– Паспорт?
– спросил Сыромятев четвертого.

– Ага, он самый. Ну вот ко мне и прицепились{26}...

Оттирая замерзшие уши, Сыромятев вернулся в барак. Поручик Маклаков, качаясь, дремал над печкой, тыкаясь лбом в горячие кирпичи. Сыромятев взял молодого человека за локти, оторвал от табуретки, бросил его на мятую кровать, и Маклаков сразу уснул, свернувшись в собачий калачик.