Чтение онлайн

Небольсин не имел отношения к этим спискам, чтоб они горели! Но зато он имел прямое отношение к отправке эшелонов.

Списки продолжали расти. И вот в один из дней по улицам Мурманска четким строем продефилировал взвод милиции. Дошагал до штаба и остановился под окнами генерал-губернатора.

Ермолаев в своей тужурке авиатора вышел на крыльцо:

– Здорово, молодцы!

– Здрам-жрам, ваше пры-выс-ха-ди-тел-ства!

– Спасибо, ребята!
– расчувствовался Ермолаев.

– Рррады старрраться!

– В чем дело у вас?
– спросил он их.

Милиция подала коллективное заявление: все они состоят из "приверженцев большевизма" и желают скорейшей отправки в советскую Россию. Ермолаев глянул в список и понял, что переиграл: теперь машину надо крутить назад, иначе власть на Мурмане останется совсем без людей.

– Кру-у... ом!
– скомандовал губернатор.
– В лабораторию за Шанхай-городом... ша-а-агом арш!

Это была "лаборатория", где властвовал поручик Эллен.

– Разувайтесь, - сказал он милиционерам, и у каждого обвели карандашиком по бумажке рисунок ступни; с каждого сняли по две фотографии и... отпустили по домам. Милиция осталась в Мурманске, активно занимаясь сечением алкоголиков (при Ермолаеве был такой порядок: заметили тебя пьяным - получи, голубчик, двадцать пять розог в отделении милиции)...

Наконец из комендатуры раздался звонок: завтра на рассвете отправить эшелон за линию фронта. Аркадий Константинович сразу вспотел - вот он, этот момент, настал-таки! Те двадцать три человека, запертые в вагоне, доедают уже сухари, их мотает какой уже день по путям. И брат изнервничался, и Соня тоже устала ждать... "Итак, пора!" Песошников вошел к нему неслышно, они затворили двери и тихо переговаривались.

– Этот вагон на сцепке, - советовал Небольсин, - надобно загнать куда-нибудь в середину эшелона, чтобы он не привлекал внимания. По опыту знаю, что глаза невольно задерживаются на первом вагоне от паровоза и на последнем вагоне с фонарем.

– Хорошо, - отвечал Песошников, - там на сцепке у меня свои, сделают. Только бы пломбы не стали рвать!

Небольсин спросил его:

– Песошников, ты объясни мне, как все это произойдет?

– А так... Довозим до Кандалакши, один перегон. Там в депо есть свои ребята, не всех еще повыбили. Когда стемнеет, пломбы они сорвут. И всех людей из вагона выведут. К морю. На Капицы!

– На Колицы?

– Да. Там наши партизаны, - объяснил Песошников.
– Ну, а из Колиц будут выводить, очевидно, лесом... Через фронт!

Небольсин еще раз все взвесил и потянулся к пальто.

– Где мне своих сажать?
– спросил.

– Часиков так в двенадцать, когда будет потише, можете привести их на шестую стрелку. В это время вагон будет там... Аркадий Константиныч, сказал Песошников, - не мешало бы и вам до Кандалакши прокатиться. Все-таки - вернее.

– Конечно!
– ответил Небольсин, берясь за шапку.
– Я так и рассчитывал - поехать. Наконец, мне надо и с братом попрощаться как следует. Теперь мы не скоро увидимся...

Придя домой, Небольсин сообщил, чтобы готовились.

– И не брейся, - сказал он брату.
– Так естественней...

Полковник со злостью хлопал дверями вагона:

– Черт бы побрал эту жизнь! Соня, простите за грубость.

– Что делать?
– вздохнула женщина.

Томительно тянулось время. Щелкал будильник на столике. Аркадий Небольсин кидал в мешок белье, еду, табак.

– Воду, - говорил.
– Надо не забыть воду...

Он вдруг с особой нежностью, остро резанувшей его по сердцу, посмотрел на молодую женщину в штанах и гимнастерке.

– Соня!
– сказал.
– Бедная моя Сонечка... Прибило вас к нашему берегу, и стали вы родной. Вы еще будете очень счастливы, Соня. У вас такое славное лицо... Дай бог!

– А тебя нам ждать?
– отрывисто спросил брат.
– Когда?

Аркадий Константинович ответил ему:

– Виктор, меня убьют здесь... сволочи!

– С чего ты это взял?

– У меня дурное предчувствие. Такое же, как было однажды в Петрозаводске, когда меня убивали в Обществе спасания на водах. Правда, это было давно.

– А кто тебя там убивал?

– Один белогвардейский тип. Вроде тебя, мой миленький брат. Только у него был один глаз... А второй стеклянный - голубой-голубой! Но он, наверное, не был почетным членом, как я, нашего Общества, и потому не он меня, а я его, кажется, утопил..

– Странно!
– заметил старший, брат.

– Присядем на дорожку, - предложила Соня...

Потом они шли по ночному городу, среди путей и стрелок. Вагон стоял на месте. Из темноты выступил "башмачник", спросил:

– Клещи-у вас? Работайте. А я постою на матовихере...

Три раза (и четвертый отдельно) ударил Небольсин в стенку вагона, чтобы люди не пугались: свои. Клещами сорвал пломбы, сказал брату: "Помоги!" - и откатили в сторону тяжелую дверь на роликах. Изнутри пахнуло человеческим теплом. Двадцать три приговоренных жили в этом вагоне уже давно.

– Пополнение, - сказал Небольсин во мрак.
– Примите.

Первой они подсадили Соню. Полковник задержался в дверях:

– Целоваться не будем... Еще увидимся?

– Да, в Кандалакше найдем способ. Может, еще и выпьем там!

Лязгнула дверь. В темноте, на ощупь, Небольсин закрепил щипцами свежие пломбы. "Башмачник" пошел в одну сторону, а инженер в другую... "Итак, двадцать три плюс еще двое!" За брата он не ручался, но двадцать четыре человека станут бойцами.

* * *

С утра надел фетровые валенки, накинул полушубок, чтобы не мерзнуть в дороге, взял в руку трость. Отправился на станцию. Возле перрона, готовый к отходу, стоял эшелон. Он был сбит из вагонов разного калибра и назначения. Первым шел международный пульман - для англичан и служащих, потом краснели, как сырое мясо, "американки" с боеприпасами; среди них, совсем незаметный, затерялся и этот вагон.

Вдоль перрона, несмотря на ранний час, уже прохаживался поручик Эллен в черных наушниках от холода.

– Добрый день, Севочка, - сказал ему Небольсин.

– Тоже едешь, Аркашка?

– Да, груз ответственный. Не мешает и проветриться иногда.

– Сколько всего потянете?

– Двадцать три, - сказал Небольсин и похолодел.
– Что я говорю чепуху? Раз, два, три...
– качалась в руке его трость, пробегая вдоль эшелона. Всего восемнадцать, Севочка!

– То-то же, - ответил Эллен.
– В семь?