Чтение онлайн

Если косой собирались косить не траву, а рожь, к нижнему концу рукоятки прикреплялась петля из тонкого орехового прута, в которую попадали срезанные колосья. После каждого взмаха их набиралось в петле достаточно для снопика. Умелый косарь сбрасывал их точно на связку. Уравновешивалась коса дубовым бруском у верхнего конца рукоятки. За плечом косаря висел песочный (или смазочный) рог. Когда лезвие косы затуплялось, он доставал из широкого отверстия рога кусок свиного сала и натирал им брусок, а затем обсыпал его песком из кончика рога и натачивал на нем лезвие, словно о наждачную бумагу.

Название свое порода получила по большому поместью в Хаверфордуэсте, где ее вывели всего лет 120 назад. Эта маленькая белая уэльская собака обладает типичными для терьеров энергией, выносливостью и пылкой любовью к охоте. Выведена она была для преследования лисиц и барсуков, так как свободно забиралась в их норы.

Под короткой желтой или черной шерстью Лабрадора находится водоотталкивающий подшерсток, благодаря которому эти собаки не замерзают и прекрасно себя чувствуют даже в ледяной воде у берегов восточной Канады, их родины. Там они помогали рыбакам, плывя от лодки к берегу с концом сети в зубах. В Великобритании они неутомимые помощники охотников, умные поводыри слепых и веселые, энергичные домашние друзья.

Сдобренные тмином пряники с узором, символизирующим смерть, были традиционным угощением на поминках в Норт-Райдинге в Йоркшире. Сердце и окружающие его зубчатые круги выдавливались на пряниках деревянной формой диаметром около 20 см. Их раздавали присутствующим на похоронах вместе с рюмками вина после заупокойной службы.

Эта поразительно красивая собака с шелковистой каштановой шерстью и изящной головой, стройная и грациозная, обладает странно сочетающимися свойствами характера. В домашней обстановке она игрива и немного капризна, но на охоте великолепно работает как пойнтер. Она быстро обшаривает местность, легко обнаруживая дичь благодаря острому зрению и чутью. Однако не спешит приблизиться к затаившимся птицам, чтобы не вспугнуть их раньше времени, а застывает, всей позой указывая на них, пока не подойдет охотник.

Этот вечер вторника я проводил, как все вечера по вторникам, — любуясь затылком Хелен Олдерсон на собрании Дарроубийского музыкального общества. Довольно медлительный способ узнать ее поближе, но ничего лучшего я придумать не сумел.

С того утра высоко на склоне холма, когда я загипсовал сломанную ногу теленка, я постоянно штудировал ежедневник в надежде обнаружить там еще один вызов на их ферму. Однако домашние животные Олдерсонов, видимо, отличались прискорбно крепким здоровьем. Приходилось утешаться мыслью, что в конце месяца я поеду туда снимать гипс. Но отец Хелен нанес мне сокрушающий удар. Взял да и позвонил: дескать, теленок выглядел совсем здоровым, так он сам снял гипс и рад добавить, что кость срослась отлично и малыш совсем не хромает.

Вообще-то предприимчивость и самостоятельность йоркширских фермеров вызывали у меня восхищение, но на сей раз я от души проклял эти их качества и вступил в Музыкальное общество. (Однажды, заметив, как Хелен вошла в школу, где оно собиралось, я последовал за ней с мужеством отчаяния.)

Произошло это много недель назад, а мне, размышлял я с грустью, не удалось продвинуться ни на шаг. У меня в голове мешались тенора, сопрано и мужские хоры, которые успели выступить перед нами за этот срок, не говоря уж о духовом оркестре, который целиком уместился в небольшом классе и заиграл во всю силу, так что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Но я не продвинулся ни на шаг…

Нынче струнный квартет усердно пиликал на своих инструментах, только я их почти не слышал. Мои глаза, как всегда, были устремлены на Хелен, сидевшую в одном из передних рядов между двумя пожилыми дамами, которых в довершение беды всегда приводила с собой, лишая меня надежды перемолвиться с ней словом-другим хотя бы в получасовом антракте, посвященном чаепитию. Да и атмосфера там была против меня — почти все члены общества были уже в годах, а в помещении царил крепкий школьный аромат, слагавшийся из запаха чернил, тетрадей, мела и прочего. Короче говоря, в таком месте было просто невозможно ни с того ни с сего осведомиться: «Вы свободны в субботу вечером?».

Пиликанье оборвалось, и все захлопали. Священник, сидевший в первом ряду, встал и одарил слушателей сияющей улыбкой.

— А теперь, дамы и господа, мы, пожалуй, можем сделать перерыв на пятнадцать минут: как вижу, наши заботливые помощницы уже сервировали чай. Цена обычная — три пенса.

Послышался смех и скрип отодвигаемых стульев.

Я прошел со всеми в глубину вестибюля, положил на поднос три пенса и взял чашку чая и сухарик. После чего настал момент попытаться подобраться поближе к Хелен в слепой надежде на какой-нибудь счастливый случай. Это удавалось мне далеко не всегда, так как меня часто перехватывал директор школы или кто-нибудь из тех, кому ветеринар, любящий музыку, представлялся любопытной диковинкой. Но на этот раз я сумел, словно ненароком, оказаться среди тех, кто ее окружал.

Она подняла на меня глаза от чашки.

— Добрый вечер, мистер Хэрриот. Вам нравится?

О, Господи! Обязательно эта фраза! И «мистер Хэрриот»! Но что мне было делать? «Называйте меня Джимом», — как чудесно это прозвучало бы! Я ответил, как обычно:

— Добрый вечер, мисс Олдерсон. Да, очень хорошо, не правда ли?

Ну просто восторг, дальше некуда.

Я грыз сухарик, пожилые дамы беседовали о Моцарте. И этот вторник будет таким же, как все предыдущие. Пора кончать. Я почувствовал, что надеяться мне больше не на что.

К нашей компании, все так же сияя улыбкой, подошел священник.

— Боюсь, я вынужден искать добровольцев для мытья посуды. Может быть, наши юные друзья возьмут на себя этот труд сегодня?

Мытье чайных чашек никогда меня особенно не привлекало, но теперь я словно узрел перед собой землю обетованную.

— Да, разумеется. Буду очень рад… то есть, если мисс Олдерсон согласна.

Хелен улыбнулась.

— Ну конечно. Мы все помогаем по очереди.

Я покатил тележку с чашками и блюдцами в посудомойную — узкую, тесную, где между раковиной и полками места оставалось только-только для нас двоих.

— Будете мыть или вытирать? — спросила Хелен.

— Мыть! — ответил я и пустил в раковину горячую воду, а сам прикидывал, что сумею без труда дать разговору нужное направление. Когда еще мне представится такой случай: мы с Хелен вдвоем в этой каморке?

Просто поразительно, как летело время. Прошло целых пять минут, а мы говорили только о музыке! С нарастающим ужасом я заметил, что груда чашек уже на исходе, а мне не удалось продвинуться ни на шаг. Когда же я выудил из мыльной воды последнюю чашку, ужас перешел в панику.

Теперь или никогда. Я протянул чашку Хелен, она взяла ее, но мои пальцы продолжали сжимать ручку в чаянии озарения. Она слегка потянула чашку к себе, но я вцепился в ручку мертвой хваткой. Ситуация начинала смахивать на перетягивание каната. И тут я услышал скрипучие звуки, в которых с трудом узнал собственный голос:

— Нельзя ли нам как-нибудь увидеться?

Наступило молчание, и я впился глазами в ее лицо: удивлена она, раздосадована или даже возмущена? Я увидел, как ее щеки порозовели, и услышал негромкое: