Чтение онлайн

— Часто? Да каждый божий день! Хоть дождь, хоть снег, хоть буря, он туда ходит, ни дня не пропустит. И обязательно чего-ничего с собой прихватит — мешок зерна или соломки им подстелить.

— И так целых двенадцать лет?

Он отвинтил крышку термоса и налил себе кружку чернильно-черного чая.

— Ага. Эти коняги двенадцать лет ничего не делают, а ведь он мог бы получить за них у живодера неплохие денежки. Удивительно, а?

— Вы правы, — сказал я. — Удивительно.

Но насколько удивительно, я сообразил только на обратном пути домой. Мне вспомнился утренний разговор с Зигфридом, когда мы решили, что фермер, у которого много скотины, не способен испытывать привязанность к отдельным животным. Однако за моей спиной в коровниках и конюшнях Джона Скиптона стояли, наверное, сотни голов рогатого скота и лошадей.

Так что же заставляет его день за днем спускаться к реке в любую погоду? Почему он окружил последние годы этих двух лошадей покоем и красотой? Почему он дал им довольство и комфорт, в которых отказывает себе? Что им движет?

Что, как не любовь?

Конные плуги изготовлялись еще в начале 50-х годов для мелких фермеров в Йоркшире, чьи поля располагались лоскутками на неудобных склонах, что превращало покупку трактора в бессмысленную роскошь. Плуги делали местные плотники и кузнецы, подгоняя их под рост фермера. Были плуги для легких и тяжелых почв, для неглубокой и глубокой вспашки, для рыхления пласта и его оборота. Самый легкий плуг весил около 70 кг, а самый тяжелый — вдвое больше.

Многие сельскохозяйственные работники в йоркширских холмах выкармливали поросенка, чтобы заколоть его в ноябре и обеспечить себя на зиму салом, ветчиной домашнего копчения и грудинкой. Последняя особенно ценилась, если была сладковатой на вкус и очень жирной. Существуют сотни рецептов приготовления из нее самых разных блюд. Сытный пирог из грудинки с яйцами можно было есть горячим за чаем или брать с собой летом в поле. Чтобы испечь такой пирог, раскатайте 0,5 кг слоеного теста на два пласта. Первый уложите на дно формы глубиной в 20 см и на него поместите 120 г тонких шкварок из грудинки, залейте их 4 яйцами, посолите и поперчите. Поместите сверху еще 120 г шкварок и накройте вторым пластом. Выпекать 30 минут при температуре 230°C.

Сено овцам на холмах доставлялось на санях или грузилось вьюками на лошадь. В окрестностях Хоуса для переноски сена из сарая в коровник или овчарню на небольшие расстояния использовались плетенки. Их изготовляли из согнутых орешин, соединенных переплетенными просмоленными веревками. В плетенку помещалось около 15–20 кг рыхлого сена, но в случае необходимости его можно было уложить вдвое плотнее.

Две прямые ореховые ветки длиной около двух метров срезались еще зелеными, сгибались в дугу, концы их связывались, и так они сохли год или больше, чтобы сохранить эту форму. Затем две такие дуги ставились вертикально на расстоянии примерно в ширину плеч взрослого мужчины, все четыре конца связывались просмоленной веревкой, образуя квадрат. Затем этот квадрат и дуги перевязывались веревками вдоль и поперек — так создавалась сетка.

Если лошадь, пережевывая корм, стирает зубы неравномерно, на них образуются острые шипы, которые могут поранить язык или внутреннюю поверхность щеки и мешают есть. Удаляются они стальными клещами. Свести их концы рукой ветеринару не по силам, а потому он накладывает клещи и удерживает их на месте, пока помощник поворачивает барашек, стягивающий рукоятки.

Ветеринар раскрывает рот лошади с помощью зевника из металла и резины. Повороты винта раскрывают зевник на необходимую ширину, а храповик удерживает его в этом положении. Один помощник держит голову лошади, а второй стоит рядом с барашком, которым придется сводить рукоятки клещей, если зуб окажется особенно крепким. Боли лошадь не чувствует, но ее может напугать треск.

— Не может ли мистер Хэрриот посмотреть мою собаку? — такие слова нередко доносились из приемной, но этот голос приковал меня к месту прямо посреди коридора.

Не может быть… И все-таки это был голос Хелен! Я на цыпочках подкрался к двери, бессовестно прижал глаз к щели и увидел Тристана, который стоял лицом к кому-то невидимому, а также руку, поглаживающую голову терпеливого бордер-колли, край твидовой юбки и стройные ноги в шелковых чулках.

Ноги были красивые, крепкие и вполне могли принадлежать высокой девушке вроде Хелен. Впрочем, долго гадать мне не пришлось: к собаке наклонилась голова, и я увидел крупным планом небольшой прямой нос и темную прядь волос на нежной щеке.

— Я смотрел как зачарованный, но тут из приемной вылетел Тристан, врезался в меня, выругался, ухватил меня за плечо и потащил через коридор в аптеку. Захлопнув за нами дверь, он хрипло прошептал:

— Это она! Дочка Олдерсона! И желает видеть тебя. Не Зигфрида, не меня, а тебя — мистера Хэрриота лично!

Несколько секунд он продолжал таращить на меня глаза, но, заметив мою нерешительность, распахнул дверь.

— Какого черта ты торчишь тут? — прошипел он, выталкивая меня в коридор.

— Неловко как-то… Ну, после того раза…

Тристан хлопнул себя ладонью по лбу.

— Господи боже ты мой! Какого черта тебе еще нужно? Она же спросила тебя! Иди туда. Сейчас же!

Но не успел я сделать несколько робких шагов, как он меня остановил:

— Ну-ка, погоди! Стой и ни с места! — Он убежал и через пару минут вернулся с белым лабораторным халатом. — Только что из прачечной! — объявил он и принялся запихивать мои руки в жестко накрахмаленные рукава. — Ты чудесно в нем выглядишь, Джим: элегантный молодой хирург перед операцией.

Я покорно позволил ему застегнуть пуговицы, но хлопнул его по руке, когда он хотел поправить мне галстук, и побрел по коридору, а Тристан, на прощание ободряюще помахав мне, упорхнул по черной лестнице.

Взяв себя в руки, я твердым шагом вошел в приемную. Хелен посмотрела на меня и улыбнулась той же самой открытой, дружеской улыбкой, как при первой нашей встрече.

— А вот теперь с Дэном плохо, — сказала она. — Он у нас овечий сторож, но мы все так его любим, что считаем членом семьи.